RSS

Умные мысли

Плавильный котел, салатница или война?

Михаил Швыдкой (доктор искусствоведения) 05.06.2013, 00:20

Хотя Второй международный форум, посвященный межкультурному диалогу в современном мире, завершившийся в воскресенье в Баку, готовился задолго до трагических событий в Англии, Швеции и Дании, он оказался не дежурно парадным, но в высшей степени актуальным.

Более чем пятьсот делегатов представляли сто две страны, а среди выступавших, кроме президента Азербайджана Ильхама Алиева, генеральный директор ЮНЕСКО Ирина Бокова, нынешний глава («высокий представитель») «Альянса цивилизаций» при ООН Нассир Абдулазиз Аль-Нассер, генеральный директор «исламского ЮНЕСКО» Абдулазиз Оттоман Альтваижр и бывшие президенты европейских стран, министры, депутаты парламентов, руководители влиятельных международных и неправительственных организаций, эксперты по различным аспектам социальных отношений. Сквозная тема была единой: есть ли будущее у мультикультурализма, способна ли этническая и конфессиональная терпимость реально обеспечить мирное будущее планеты? И неизбежно — при этом абсолютно неполиткорректно — прорывался еще один вопрос: «Что могут изменить подобные форумы, где, как правило, собираются либеральные сторонники толерантности, когда на улицах городов в Европе и Азии проливается кровь в межэтнических столкновениях? Встретились, поговорили вполне неглупые люди, подняли бокалы на заключительном обеде, а реальная жизнь идет своими дорогами?»

Бакинская встреча началась через неделю после того, как на улице в Лондоне был зверски убит британский военнослужащий Ли Ригби. Британские праворадикальные фашистские партии в ответ на это немедленно вывели на улицы тысячи своих сторонников и столкнулись с левыми антифашистами, в результате чего было арестовано тринадцать человек. А за четыре дня до этого в Швеции задержали двадцать девять человек на фоне непрекращающихся волнений. Они начались 19 мая из-за того, что полицейскими был застрелен выходец из Португалии, выскочивший на улицу с мачете в руках. Аналогичные взрывы протестов и насилия охватили Данию. Это хроника майских событий 2013 года. Все выступавшие, безусловно, помнили и о других вызовах либеральному подходу к решению межэтнических проблем, которые буквально взрывали мирное течение жизни вполне благополучных стран. В радикальном виде их сформулировал норвежский националист Андерс Брейвик, убивший 77 ни в чем не повинных людей, сын добропорядочных родителей — дипломата и медсестры, который не скрывал своей вражды к инородцам. Он объяснял свои кровавые действия ненавистью к европейской политике мультикультурализма, а потому жаждал «казни культурных марксистов и мультикультуралистских предателей». С горечью замечу, что кровь в Норвегии была пролита примерно через год после того, как лидеры трех европейских государств — Великобритании, Франции и Германии — признались в кризисе мультикультурализма, чуть ли в необходимости отказа от него. И хотя они довольно быстро поняли опасность подобных суждений и заявили, что их неправильно поняли, в печати до сих пор вспоминают слова Ангелы Меркель: «Тому, кто не говорит по-немецки, мы не рады». Впрочем, политики вынуждены ориентироваться на общественное мнение, даже на ту его часть, что не отражает их собственных убеждений.

Новое великое переселение народов второй половины ХХ и начала ХХI веков, когда в страны «золотого миллиарда» приехали миллионы выходцев из беднейших стран Азии и Африки, не могло не изменить умонастроений местных обывателей. Радикальные националисты в Европе не составляют электорального большинства, но, похоже, они становятся тем меньшинством, которое перестало быть политически маргинальным. При этом надо понимать, что каждый акт национализма в Европе или политически некорректный жест, вроде публикации карикатур на пророка Мухаммеда в датской газете, мгновенно становится известен в отдаленнейших уголках планеты и вызывает жесткую ответную реакцию в исламском сообществе, в котором свои представления о свободе печати и иных либеральных ценностях.

Сегодня многие специалисты по межэтническим отношениям утверждают, что в современном мире перестала работать концепция «плавильного котла», которая создала, к примеру, американскую нацию. Они полагают, что современные государства в своей национальной политике должны использовать модель салатницы, где все ингредиенты перемешены, но при этом каждый из них остается самим собой. Что это предопределяет единство и одновременно сохраняет разнообразие человечества, его культурное богатство. С этим трудно не согласиться. Но многие моноэтнические государства не готовы к такому повороту событий. Мультикультуралистский подход ведь не просто гуманистическая абстракция. Он требует реальных шагов в образовательной, культурной, социальной политике. При этом они не должны расшатывать государственное устройство и общественный порядок. Именно поэтому многие практики полагают, что «плавильный котел» лучше «салатницы».

У Российской Федерации свой вполне успешный многовековой опыт межэтнических отношений, построенный на национально-территориальном делении страны. Но пока Россия как целое пытается сформулировать единую национальную идею, множество обособленных национальных идей помогло выжить более чем 160 этносам, существующим бок о бок в нашем Отечестве, после распада Советского Союза. Это то новое качество, с которым нельзя не считаться.

Совершенно очевидно, что проблемы, обсуждавшиеся на Бакинском форуме, перестали быть академической материей. Его значение определяется уже тем, что разъяренная уличная толпа не способна найти верные пути для их решения.

http://www.rg.ru/2013/06/05/shvydkoy.html

Не о ТЭФИ 

Михаил Швыдкой 27.02.2013, 00:06

Темур Чхеидзе, возглавивший Большой драматический театр имени Г.А. Товстоногова в 2007 году после смерти К. Ю. Лаврова, подал заявление об уходе. Он хотел сделать это еще перед новым 2013 годом, тогда его удалось уговорить оттянуть принятие решения, но в конце концов он остался непреклонен.

Я долго разговаривал с ним перед старым Новым годом в Тбилиси, но не добился успеха. У меня были свои резоны, у него — свои. Мы не лукавили друг с другом. И потому, что знакомы уже сорок лет, с начала 70-х годов, когда не меня одного ошеломил их с Робертом Стуруа спектакль «Мачеха Саманишвили» Д.Клдиашвили, и потому, что у меня и у Темура был свой долг перед Кириллом Юрьевичем Лавровым. Я напомнил Чхеидзе его интервью 2009 года, где он признался в любви прославленной петербургской сцене. «БДТ — это мой настоящий родной дом, иначе я бы не оставался здесь почти 20 лет. Удивительно, но уже с первого момента у меня было ощущение, будто я здесь уже работал». Хорошо бы именно на этой сцене отметить свое 70-летие в ноябре. Но Темур твердо решил вернуться в свой тбилисский дом.

Как я понимаю, в Грузию его влечет прежде всего желание прожить свою золотую осень на родине, передавая мастерство молодым режиссерам и драматургам. В этом он видит свой долг — прежде всего перед самим собой. Он надеется на понимание новой грузинской творческой молодежи. Странным образом в Петербурге. Возник некий разлад между театром, публикой и критикой, который Т. Чхеидзе не хотел преодолевать. Он шел своим путем, внутренне близким традиции БДТ, которую понимал, быть может, излишне рафинированно. Не хотел подстраиваться как под радикальный авангардизм образованной критики, так и под деградирующий консерватизм современной публики. Как моя любимая героиня из пьесы Шейлы Дилени «Вкус меда», он имел право сказать: «Я современник, я иду в ногу с самим собой».

Словом, в Тбилиси у нас был невеселый разговор. И чем больше я терял веру в собственные аргументы, тем острее понимал масштаб потери. Темур Чхеидзе — ярчайший представитель той грузинской интеллигенции, которая по-настоящему органично восприняла все богатство русской культуры и стала ее неотъемлемой частью. Судьба БДТ во второй половине ХХ века, творчество Георгия Александровича Товстоногова и его великих артистов ярчайшее тому свидетельство. Соединение петербургского классицизма и грузинского романтизма, обогащенное тончайшим пониманием основ психологического реализма, давало магические победительные творческие результаты. Но Темур Чхеидзе определил свою судьбу, как ни трудно это было ему сделать. Определить судьбу БДТ куда сложнее.

Перед нынешним Министерством культуры РФ стоит необычайно сложный вопрос: кого назначить на место, которое в разные годы занимали А.А. Блок, А. Лаврентьев, К. Тверской (ученик Вс. Э. Мейерхольда), Г. А. Товстоногов, сделавший этот театр всемирно известным, и К. Ю. Лавров, сохранявший традиции своего великого учителя и мастера? Вопрос не праздный. Ибо Т. Чхеидзе, на мой взгляд, сумел уберечь самое главное — культуру этого театра. Он не допускал театрального хамства, которое сегодня нередко заменяет талант. Он был приглашен в Ленинград еще Г.А. Товстоноговым для постановки «Коварства и любви» Шиллера. В 2004 году Кирилл Лавров, худрук БДТ, попросил ввести должность главного режиссера специально для Чхеидзе. Он уже тогда думал о преемнике. Через три года, за две недели до своего ухода из жизни, Кирилл Юрьевич, с которым мы почти три часа говорили в ресторане «Тритон», в двух шагах от БДТ, о судьбе великого ленинградского театра, взял с меня слово, что в случае его смерти БДТ возглавит именно Чхеидзе — и никто другой. И я это слово сдержал, тогдашний министр культуры А.С. Соколов тоже понимал, что завещание К. Ю. Лаврова никто не может оспорить.

Большой Драматический театр в памяти ныне живущих начальников, которые были сравнительно недавно простыми ленинградскими и московскими зрителями, штурмовавшими кассы на Фонтанке, связан с магическим именем Г. А. Товстоногова, с именами его легендарных артистов, с великими спектаклями: «Идиот», «Горе от ума», «Ревизор», «Дачники», «Мещане», «История лошади», шекспировскими хрониками… Все они бесконечно уважали К.Ю. Лаврова, великого артиста и настоящего русского интеллигента. Да и назначение Т. Чхеидзе не казалось случайностью — за 20 лет он словно сросся со стенами обветшавшего театрального здания. Но после его ухода нет очевидного кандидата. В системообразующих русскую культурную жизнь театрах, как БДТ, слово «традиция» — как заклинание. Но кто знает, как эту традицию продолжить? Понятно только, что в искусстве сохранение традиции возможно лишь через ее развитие. И даже — скажу крамольное! — через ее отрицание. Как ни милы нам творения Росси и Растрелли, их повторение окажется безжизненной затеей. Как издевались ревнители питерской старины над доходными домами стиля модерн на Морской, — сегодня они неотъемлемая часть архитектурного ансамбля великого города.

Не ждите от меня имен. Но надо искать мастера, молодого или старого, который вослед за Г. А. Товстоноговым будет верить в то, что театр — это место, где «можно сотворить мир высоких человеческих страстей, противостоящих низости, мир открытий и высокого строя чувств, ведущих за собой зрительный зал». А где такого найти?

http://www.rg.ru/2013/02/27/shvydkoy.html#comments

Партийная литература

Михаил Швыдкой  13.02.2013, 00:09

В минувшую субботу был в замечательном новом Доме книги в Медведково, — на встрече с читателями-покупателями комментировал свою «авторскую коллекцию», которая будет выпущена издательством АСТ.

Тех книг, которые во многом определили мою человеческую и профессиональную судьбу. Составить список из восемнадцати авторов — дело крайне тяжелое, но издатели были категоричны — не более пятнадцати-шестнадцати фамилий (мне с трудом удалось пополнить этот список двумя именами). Я не включил в свою коллекцию те книги, познание которых является условием бытия любого образованного русского (или, если кому-то так нравится больше, российского) человека. И количество этих книг весьма велико: от «Слова о полку Игореве» и «Путешествия из Петербурга в Москву» А.Н. Радищева до «Темных аллей» И. А. Бунина и «Прокляты и убиты» В.П. Астафьева. И, понятно, если мы говорим об образованном русском человеке, то это и Гомер с Эсхилом, и Сервантес, и Шекспир, и Мольер, не говоря уже о великой европейской литературе ХIХ и ХХ веков. Словом, есть обязательная программа, а есть — произвольная, которую я и отважился составить из восемнадцати имен. При том, что все они — даже Генри Миллер — достойны обязательной программы. Но в моей произвольной программе из Пушкина, к примеру, не «Евгений Онегин», а «Дубровский» и «Капитанская дочка», которые определили, на мой взгляд, развитие русской прозы в последующие столетия.

Когда публичная часть этой читательской конференции завершилась, ко мне подошла милая женщина средних лет и, явно испытывая неловкость, обратилась почти шепотом, чтобы ее не слышали окружающие: «Понимаете, у меня серьезная проблема, и я хотела бы, чтобы вы помогли мне ее решить…» Когда к мужчине моего возраста с подобными словами обращается женщина вдвое его моложе, то нужно проявить немалое мужество, чтобы немедленно не сбежать и заставить себя выслушать продолжение фразы. А оно было удивительно трогательным: «Понимаете, я начала читать «Ярмарку тщеславия» Теккерея, но мне после нескольких страниц стало скучно. Нет-нет, я заставляю себя читать дальше, но не могу…» Она говорила об этом так, словно обнаружила у себя нечто бесконечно ее обезображивающее, превращающее ее в ущербное существо. И даже, когда я ответил, что не надо расстраиваться по этому поводу, не нравится и не нравится, — возьмите другую книгу, которая придется вам по душе, она не сразу мне поверила. Поскольку какие-то — пусть и чисто интеллектуальные — способности в отношениях с женщинами у меня еще сохранились, как кажется, мне удалось убедить ее в том, что ей не надо расстраиваться. И что ее нелюбовь к британскому классику не умаляет ни ее физической красоты, ни ее духовных качеств, — а они, безусловно, необычайны, коль скоро она способна так остро переживать свой разлад с литературным текстом.

Привел этот пример только для того, чтобы подчеркнуть еще раз — общение с книгой — это акт достаточно интимный, его можно попытаться регламентировать, но нормативная эстетика имеет свои границы. Можно запретить читать что-либо, — и человек смирится, но заставить полюбить то, что не нравится, практически невозможно. Именно поэтому многие книги школьной программы мы с удивлением перечитываем в зрелом возрасте, открывая в них невидимые прежде глубины и красоты.

Совершенно очевидно, что сегодня литературу, как и культуру в целом, хотят использовать в своих партийных целях самые разные движения — от крайне левых до крайне правых, не без оснований полагая, что художественный образ — самый доступный путь к своим сторонникам и противникам. Вовсе не случайно КПРФ создает культурную организацию «Русский лад», в документах которой вульгарный марксизм соединен с вульгарным национализмом. Достаточно прочитать словосочетание «русский порядок», чтобы усомниться в том, что авторы манифеста «Русского лада», где они используют это словосочетание, читали «Манифест Коммунистической партии». Можно было бы сказать, что это их частное дело, — но если организация, где пытаются скрестить национализм с социализмом, захочет диктовать нормы чтения в стране, то многие предпочтут быть безграмотными.

Примечательно и то, что практически все комментаторы недавнего выступления В.В. Путина на встрече с разгневанными родителями во главе с семьей Кургинян, постарались максимально политизировать достаточно взвешенную позицию президента России. Речь не о том, существуют ли названные им книги в нынешней или будущей школьной программе, — но Лесков, Чехов, А. Толстой, равно как и Окуджава, Ахмадулина с Высоцким и по художественной дерзости, и по бесстрашию отображения жизни не вписываются в ханжеские наставления о том, что можно, а чего нельзя делать в литературе и искусстве, которыми увлекаются сегодня партийцы разного рода. Мне думается, что сам В.В. Путин далек от подобного ханжества, — его в высшей степени уважительное замечание о современной литературе, сделанное им в том же выступлении, свидетельствует об этом в полной мере.

Желание сделать литературу частью общепартийного дела присуще не только большевикам, которые занимаются этим же более ста лет. Насилие над литературой, желание сделать ее пропагандистским рупором тех или иных политических идей обнаруживается все чаще и чаще. При этом узко партийные взгляды и откровенно циничные интересы просматриваются со все большей очевидностью. Словно не было десятилетий пресса коммунистической пропаганды и краха социалистического реализма. Великая русская литература, к счастью, не принадлежит ни к какой партии, — разве что к партии гуманизма, совестливости и сострадания. И не нуждается ни в какой иной.

Книги жизни Михаила Швыдкого

А.С. Пушкин. «Дубровский», «Капитанская дочка», «Повести Белкина»

М.Ю. Лермонтов. «Герой нашего времени»

Гёте. «Фауст»

Генри Филдинг. «Жизнь и приключения Тома Джонса, найденыша»

Чарльз Диккенс. «Время больших ожиданий»

Марсель Пруст. «В поисках утраченного времени»

Томас Манн. «Иосиф и его братья», «Волшебная гора», «Доктор Фаустус»

Роберт Музиль. «Человек без качеств»

Генрих Бёлль. «Глазами клоуна»

Гюнтер Грасс. «Чистка луковицы»

Джон Уэйн. «Спеши вниз»

Эрнест Хемингуэй. «Фиеста»

Скотт Фитцджеральд. «Ночь нежна»

Генри Миллер. «Тропик Рака»

Гюстав Флобер. «Госпожа Бовари»

Произведения Уильяма Фолкнера, Тома Вульфа и Курта Воннегута

http://www.rg.ru/2013/02/13/shvidkoi.html

Время наведения мостов

Гражданское общество начинается с доверия незнакомцам

2013-01-29 / Юрий Соломонов

Какая связь между гражданским обществом и правовым государством – на эти и другие вопросы ответственного редактора приложения «НГ-сценарии» Юрия СОЛОМОНОВА отвечает декан экономического факультета МГУ, доктор экономических наук Александр АУЗАН.

– Александр Александрович, накануне нового года Общественная палата опубликовала доклад «О состоянии гражданского общества Российской Федерации в 2012 году». Документ внушительный, многогранный, над ним трудились разные и весьма авторитетные люди. Вы с докладом тоже знакомы. Как считаете, оно действительно так масштабно – наше реальное гражданское общество?

– Здесь надо учитывать, что есть два подхода к тому, что мы под этим понимаем. Первый – подразумевает самоорганизованные группы людей, объединенных одной задачей, делом, проектом, идеей. Таких общностей может быть и больше, и меньше, чем подсчитано в докладе. Главное – они в России есть.

Второй подход добавляет к первому активность отдельных граждан. Бывает так, что сегодня человек спокоен и даже равнодушен к тому, что лично его не касается. А завтра происходит нечто, что вызывает в нем импульс гражданской активности. Этим вызовом может стать стихийное бедствие, обман на выборах, угроза разрушения исторического памятника, приглашение волонтеров на поиски пропавшего ребенка. С учетом этих подходов, я считаю, гражданского общества у нас много.

– Как инициатор и участник различных гражданских проектов 80-х и 90-х годов и как ученый вы могли описать свое представление о гражданском обществе?

– Мне удобнее рассуждать как экономисту. Так вот, я уверен, для решения любой общественной проблемы есть только три способа.

Первый – добиться успеха с помощью насилия или угрозы его применения. Второй – создать выгодные условия для тех, кто сам возьмется проблему решать. Третий – договориться с другими людьми так, чтобы они добровольно стали участниками вашего проекта.

Названные способы как раз и представляют собой триаду – государство, бизнес и гражданское общество. И это не три независимые друг от друга сферы жизни, а всего лишь разные подходы к одной и той же проблеме. Причем в различных странах и в разное время доли этих сфер различны и постоянно меняются.

Мы можем даже представить такую карту мира, на которой, скажем, в Новой Зеландии, Австралии, Канаде гражданские общества по своему влиянию не уступают государству. А может быть и так, что гражданское общество окажется влиятельнее государства.

Но есть немало стран, где в этой триаде доминирует бизнес, иногда проникая дальше, чем этого требуют интересы предпринимательства. Такую активность можно встретить в Англии и США. А если, скажем, взять Скандинавию, там государство и гражданское общество совместно регулируют развитие бизнеса.

Теперь о трудностях каждой сферы.

Главная проблема для государственных решений, основанных на принуждении или угрозе принуждения, связана с силой, которой располагает власть. Ее нужно как минимум иметь и как максимум эффективно применять. Если государство не обладает такими возможностями, то как бы оно ни декларировало свои намерения, сколько бы законов или указов ни издавало, результат будет не в его пользу. Выиграет либо бизнес, либо граждане, умеющие договориться друг с другом и решить проблему.

– Но для этого нужна определенная степень готовности, открытости людей к таким переговорам. А эти качества у россиян, мне кажется, пока еще не очень развиты. Перед нашей встречей я вновь смотрел исследование «Левада-Центра», которое вы хорошо знаете, – «Постсоветский человек и гражданское общество». Опросы 2008 года показали, что спустя 17 лет после распада СССР «советскость» из мировосприятия, поведения, психологии опрошенных никуда не делась. Что вы на это скажете?

– Скажу, что Юрий Александрович Левада был замечательный философ. У него была своя антропологическая концепция. Его «хомо советикус» – интересная и важная гипотеза. Но, согласитесь, это все-таки лишь один из многих философских концептов, который может применяться и проверяться в исследованиях современного российского общества. Да и авторы книги, уважаемые мной социологи, не будут настаивать на том, что их подход – единственно возможный.

Просто так распорядилась история: после распада СССР большинство исследований на эту тему вольно или невольно были сфокусированы на всем, что связано с политическим, идеологическим сознанием и его проявлениями в меняющейся реальности.

На мой же взгляд, основной сферой существования гражданского общества является вовсе не политическая жизнь. И если мы посмотрим, что происходило в неполитической сфере страны, начиная с хрущевской оттепели, то увидим, как из советской почвы пробивались ростки гражданского общества.

Здесь, на экономическом факультете МГУ, с 1968 года и по сей день работает экономико-математическая школа (ЭМШ). Это такой субкультурный институт, где студенты, аспиранты бесплатно преподают школьникам основы экономических и не только экономических знаний. Среди этих волонтеров разных лет уже есть академики!

Кстати, 1968 год – то же время, когда организовалась Московская Хельсинкская группа, когда интеллигенция зачитывалась книгами братьев Стругацких, когда возникали самые разные форматы самоорганизации активных людей. Поэтому истоки того, что мы имеем сегодня, конечно же, связаны с советским периодом.

– А как соотнести такие истоки с почти классической концепцией, утверждающей, что для развития гражданского общества вначале должно быть выстроено правовое демократическое государство?

– Но есть и обратная теория: правовое государство немыслимо, пока не появится гражданское общество. Мне кажется, это скорее классический спор о том, кто первичен – яйцо или курица.

И если серьезно, то результат, к которому подошли сегодня мировые социальные исследования гражданского общества и правового государства, не порадует ни одну из спорящих сторон. Эту взаимосвязь (а она, несомненно, есть) однозначно никто объяснить не может.

Как экономист приведу другой пример. Полвека назад была модернизационная гипотеза, согласно которой вначале должна развиться экономика. И только потом, если распределение доходов будет более-менее справедливым и повысится образовательный уровень людей, можно начать модернизацию всех сфер общественной жизни. Так, на экономической основе появятся развитая демократия, политическая система, поддерживающая конкуренцию, гражданские права и свободы.

И что вы думаете? Многолетние эконометрические проверки показали, что гипотеза не подтверждается. Тогда исследовали другой вариант, предполагающий вначале провести все политические реформы, демократизировать страну, а уж потом экономический рост наверняка устремится ввысь.

И опять, выражаясь молодежным языком, облом! Более того, выяснилось, что если вы имеете неработающие законы, то есть законы, которые люди не склонны соблюдать, то демократизация общества может вредить – она приводит к снижению уровня экономики. Мне кажется, 90-е годы в России это подтвердили.

Тогда, в конце 80-х и начале 90-х страна оказалась в состоянии таких драматических перемен, которые приводили в растерянность и граждан, и саму власть. Трудности множились, а как их преодолевать в условиях всевозможных социально-политических рисков, мало кто понимал. Но именно тяжелая ситуация привела к тому, что многие люди взялись решать свои проблемы сами.

Эти решения стали возникать там, где люди сумели вызвать доверие друг к другу и стали договариваться между собой.

Так, например, появились кредитные кооперативы граждан. Это были сначала нигде не зарегистрированные сообщества, участники которых помогали друг другу деньгами для решения неотложных бытовых проблем – ремонта или покупки квартиры, машины, выплаты кредита, финансирования мелкого бизнеса и т.д. Конечно, люди тогда не называли это гражданским обществом, скорее понимали это как традиционную «складчину».

Такие форматы возникали не только благодаря народной инициативе, но и как следствие слабости государства, не способного тогда решать многие подобные проблемы населения. Не мог тогда с этим справляться и коммерческий сектор, озабоченный проблемами собственного выживания.

Если же анализировать трудности каждой из трех сфер, то государство с его системой принуждения чаще всего сталкивается с невозможностью контролировать все и вся. И это объяснимо: с московских высот плохо видно, что происходит, скажем, в Орске, не говоря уже о Благовещенске.

У бизнеса другая проблема – это защищенность прав собственности. Потому что невозможно получить выгоду, если ты не сможешь доказать, что это твое.

Слабость же гражданского общества проявляется, когда доверие ограничивается узким кругом лиц – друзей, родных, близких. В этом случае речь уже не может идти о больших волонтерских движениях, влиятельных гражданских организациях, масштабных социальных инициативах и т.д.

Недоверие привело к тому, что у нас в течение 20 лет, начиная с конца 80-х и до 2010 года, все время снижался социальный капитал. И только в последние годы был зафиксирован небольшой рост, что означало повышение доверия к другим неизвестным людям.

– А как можно измерить социальный капитал?

– Думаю, двумя способами. Либо опросами, касающимися социального доверия, либо с помощью экспериментов. Самый примитивный пример эксперимента – кошелек, оставленный на тротуаре, и реакция человека при виде находки, в которой лежат, скажем, сто долларов и визитная карточка хозяина. Одни люди вообще проходят мимо, не желая попасть в такую историю. Другие поднимают кошелек, звонят «владельцу» и т.д. Вариантов поведения немало. На основании интерпретации типов поведения делаются выводы, которые возможно проецировать на разные группы людей.

Теперь о социологии. В советское время, когда ВЦИОМ еще возглавлял все тот же Юрий Левада, опросы показывали очень высокий уровень взаимного доверия. В конце восьмидесятых на вопрос «Можете ли вы доверять незнакомым людям?» 82 процента опрошенных отвечали положительно.

Этот же высокий уровень взаимного доверия виделся в другом. В том, как по полмиллиона человек выходили на протестные акции конца 80-х – начала 90-х. Позже эта энергия солидарности пошла на спад. В итоге показатель доверия стал, как говорят, обратным числом – уменьшился до 18 процентов.

Сегодня же, если говорить о начале нового роста социального доверия, то его «несоциологическим» признаком я считаю поведение людей во время пожаров летом 2010 года (а потом уже выросшую митинговую активность). Потому что различные волонтерские действия до этих событий носили характер скорее учебных операций. А вот в тех жутких пожарах все было по правде. В дыму пожаров переломилась отрицательная динамика социального капитала, что проявилось позже на площадях 2011–2012 годов.

Есть, на мой взгляд, еще одно измерение индекса доверия. Я формулирую его так. Уровень взаимодоверия людей в России обратно пропорционален высоте возводимых собственниками заборов.

Потому что в течение девяностых и нулевых годов заборы неуклонно росли, становились плотнее и выше. А ведь было время, когда «шестисоточники» обозначали границы участков низким штакетником или даже какими-то веревочками.

Уверяю вас, как только тенденция примет обратный ход и заборы начнут снижаться, общественная атмосфера улучшится.

– Но, может быть, забор – это признак экономического и социального расслоения? Чем крепче ограда, тем богаче человек?

– Нет, и небогатые возводят крепости. Это знаки недоверия. Четкие сигналы: «Я боюсь другого человека! Готов жить в коробке, только бы на меня не смотрели другие». И это, несомненно, показывает слабость социального капитала.

– Отсюда напрашивается вопрос о ментальных особенностях гражданского общества. Тут сразу выплывают русское общинное сознание, загадочная славянская душа. Это нас никак не выделяет?

– Наверное. Но разговор о русской душе хорошо бы перевести в современную социологию. Сорок лет назад в мире начались так называемые кросс-культурные исследования, одним из пионеров которых был голландский ученый Герт Хофстеде. С помощью социологических опросов он начал создавать портреты наций. Он считал, что характеристики, черты нации неподвижны и что со временем они не меняются. А вот его последователи сумели доказать, что портрет нации изменчив, подобно портрету отдельного человека в разные годы его жизни.

Это открытие сразу заставило иначе взглянуть и на «загадочную русскую душу», и на «сумрачный германский гений», и на «острый галльский смысл».

Выходит, что устойчивые характеристики нации существуют, но они достаточно подвижны. А поскольку их замеряют уже 40 лет, причем по разным методикам, то эти изменения заметны.

Я не знаю, как, например, через «русскую душу» понять, почему российская благотворительность чаще всего осуществляется полупринудительным способом (причем пожертвования в большинстве случаев делают не отдельные физические лица, а компании). Зато понятно, как это связано с социокультурными характеристиками наций, о которых мы говорили (например, «дистанцией власти», недоверием друг к другу и т.д.). А для динамики этих характеристик значение имеют и финансовые отношения гражданина с государством, которые могут находить свое отражение в политической сфере.

– Каким образом?

– Возьмем политическую демократию и принятие государством бюджетных, налоговых решений. Россияне в большинстве – это люди, которые платят высокие налоги, но об этом не знают. Потому что есть немало косвенных налогов – через табачные, бензиновые акцизы и прочее.

А такое «слепое» распределение открывает в политике дорогу популизму. Почему многие голосуют за популиста? Потому что не понимают реальных возможностей распределения налоговых сборов, их ограниченность и т.д. Популист же в расчете на это незнание начинает обещать все и всем.

Его пламенные речи, в свою очередь, выводят на сцену богатых людей, которых успех популиста пугает, и они решают, что уж лучше перекупать голоса. Но тут уже вмешивается государство. Оно боится, что богатые за счет денег сформируют угодный им парламент, начнут влиять на правительство. И тогда государство начинает корректировать выборы.

Таким образом, выборная система перестает быть открытой и демократичной. При этом избиратель лишен осознанного выбора, потому что не понимает – как и за счет чего работают эти механизмы. А как он может понимать, если деньги, образно говоря, не прошли через его мозги?

Почему, например, я считаю, что накопительная пенсионная система лучше, чем иные модели? По одной важной особенности – она заставляет человека думать о том, что, если он хочет получать достойную пенсию послезавтра, он должен начать формировать ее сегодня. И не просто откладывать, а думать о том, как разместить накопления, чтобы деньги работали, а не источались в кубышке. То есть человек начинает мыслить об устройстве страны. А это уже элементы гражданского сознания.

Если вернуться к проблеме «курицы и яйца», то государство, открывая людям все механизмы прохождения и распределения налоговых средств, бюджетных потоков, делает из человека гражданина. А пока такого государства нет, в сознании простого обывателя рисуется нехитрая картинка: доходы возникают из добычи нефти и газа, что-то разворовывается, но что-то дают и народу. А дареному коню, как известно, в зубы не смотрят.

На такой схеме правовое государство не получается.

А, казалось бы, чего проще. Есть, например, такое понятие, как селективный налог. Он дает человеку право распорядиться – как и на что он может направить часть своих налоговых отчислений. По сути, такой возможностью мы даем человеку право проголосовать налоговым рублем за те гражданские проекты, которые он считает социально значимыми как для себя, так и для других. Я изучал эту проблему: техническая возможность такого структурирования налогов есть. Дело только за государственным решением.

– Но если каждый будет распоряжаться своим отчислением, как ему хочется, кто будет определять пределы дозволенного? Есть же еще и общегосударственные потребности, бюджет и т.д.

– Я думаю, ваш вопрос связан с представлением, будто гражданское общество есть некое горизонтальное образование, существующее отдельно от государства, причем пребывающее в состоянии постоянного вызова последнему. Это вовсе не так: могут существовать и «встроенные» в государство гражданские институты.

Иногда гражданское общество может существовать и без присутствия в его делах государства. Как это было в начале 90-х. Тогда преобладала такая позиция: коли государство ничего для нас не делает, то и мы про него забыли. Обойдемся, лишь бы власть нам не мешала.

Такой вариант можно назвать замещением государства.

Но бывает, гражданское общество противостоит государству. Это, кстати, полезная функция, особенно в странах с недоразвитой партийно-политической системой, к которым относимся и мы. Гражданское общество в этой ситуации осуществляет функцию субститута политической оппозиции. То есть гражданские организации своей критикой указывают исполнительной, законодательной, судебной власти – где эти институты допускают ошибки, недоработки, злоупотребления и т.д.

А есть еще тип гражданских организаций, которые встроены в государство. Они доделывают то, чего сама власть не может или не хочет осуществить. У нас такие компенсирующие роли исполняют Общественная палата РФ, президентский Совет по гражданскому обществу и уполномоченный по правам человека.

Заметьте, у каждого из этих встроенных институтов разные векторы воздействия. Вокруг Общественной палаты сосредоточены организации, лояльно относящиеся к государству, занимающиеся социальными проблемами, дополняющие то, что государство нередко упускает.

А в Совете по гражданскому обществу, как правило, представлены те, кто более критически относится к власти. Но в то же время в совете работают люди, способные и согласные на диалог.

Совет же при уполномоченном по правам человека – еще более критичен, хотя бы потому, что всегда имеет дело с «негативом». То есть с нарушениями прав личности. В том числе и тех, кто находится в местах лишения свободы, где люди наиболее уязвимы и порой подвержены самым жестким формам насилия.

Можно ли сказать, что эти три гражданских института при государстве хорошо справляются со своими задачами? Нет, нельзя. Скажем, некоммерческое законодательство за последние годы явно ухудшилось. Но считать, что эти структуры бесполезны, тоже несправедливо. На мой взгляд, суррогатные механизмы не могут идеально выполнять поставленные задачи. Тем не менее три института гражданского общества, встроенные в структуру российской власти, сумели создать за последние пять–семь лет некоторые каналы воздействия. Здесь можно назвать сеть региональных омбудсменов или появление общественных палат в регионах.

– А что на сегодняшний день говорит нам сравнение российского опыта с гражданскими обществами других стран?

– Мне кажется, что в мире этот человеческий институт настолько разнообразен, подвижен, что всякая аналогия будет хромать. Конечно, есть некие классические закономерности. Разумеется, развитию гражданского общества способствует наличие правового государства. И наоборот – правовое государство функционирует эффективнее, когда в стране существует развитое гражданское общество.

Но мне, например, кажется весьма наивным бытующее у нас представление, будто при совершенных и развитых политических демократиях уже не нужны гражданские организации. Другое дело, что у таких организаций уже иная функция. Они выступают, если хотите, представителями заказчика. Для этого, скажем, ставят под свой контроль политические организации. Если что-то не так делает Социал-демократическая партия Германии, то взывать надо не к руководству самой СДПГ, а к немецким профсоюзам, которые заявят партийным лидерам, что избиратель вашими решениями недоволен. А если что-то неверно делают свободные демократы, стоит разговаривать с Союзом промышленников. Об ошибках «зеленых» надо ставить в известность экологические организации…

И еще о сравнениях. Вы удивитесь, но деятельность некоммерческих организаций в Скандинавских странах или Нидерландах осуществляется в значительной мере за счет бюджетных средств. Насколько я помню, три года назад 17 процентов валового продукта Нидерландов проходило через так называемый третий сектор. Оказывается, бюджетные деньги выгоднее вкладывать не в государственные организации, а в гражданские. Конечно, через систему конкурсов. У нас тоже пытаются двигаться в этом направлении.

Но в целом период «ученичества» у российского гражданского общества остался в 90-х годах. Причем уже тогда в России стали появляться такие проекты и такие схемы, каких в мире не было. Возьмите наш «Мемориал», чей опыт сегодня используется в Германии, Италии и других странах. Когда я с Арсением Рогинским из «Мемориала» оказывался в Европе, видели бы вы, с каким уважением относятся к нему там. И это в то время, когда у нас «Мемориал» считают чуть ли не экстремистской организацией.

Но при всех отличиях нас от «них» гражданский изоляционизм в принципе невозможен.

– Это связано с глобализацией?

– Если точнее, с волновой теорией. Она, как я полагаю, вполне применима к проявлению гражданской энергии в мире. Пример тому – 1968 год, обусловленный некой глубинной волной, прошедшей практически по всей планете. Тогда гражданской активностью оказалась охвачена Европа, начиная с Франции, Чехословакии. А дальше и США, и Китай. Резонировал и Советский Союз.

Я полагаю, что происходил ценностный сдвиг, который, по сути, предопределил крушение существующей тогда модели мира, основанной на идеологическом противостоянии двух систем.

Когда случаются такие сдвиги, большое число людей выходит из своего привычного состояния и оказывается за пределами своей профессиональной сферы. В этом смысле я полагаю, что 2011 год был проявлением такого же ценностного сдвига.

Когда примерно в одно время происходит арабская весна, возникает движение «Оккупируй Уолл-стрит!», требования «робингудовских законов» в Англии, прохождение в парламенты пиратских партий в Германии и Швеции, активизация протестных движений в России – есть повод задуматься о чем-то пока непонятном, но действительно глобальном.

Мне представляется, что кризис 2008–2009 годов завершил одну экономическую фазу и начал другую. Поэтому методы, которыми действовали все правительства, мало что давали и ничего не объясняли людям.

Помните начало «движения недовольных» в Испании? Сотни тысяч человек стояли на площади и молчали. Никаких лозунгов – молчание! И это в то время, когда в стране шли выборы и можно было голосовать за разные методы борьбы с кризисом. Но тишина говорила властям следующее: неужели вы не видите, что рушится привычное мироустройство, что прежние институты и понятия уже не работают?

На мой взгляд, пока ценностных изменений в мире не произошло. Но осознание необходимости перемен идет. Оно происходит не в бизнесе, не в государстве, а в более чувствительных зонах. Таким органом чувств может быть только гражданское общество.

– Какие направления в деятельности российского гражданского общества вы считаете особенно актуальными?

– Гражданское общество еще очень мало проявляет себя в секторах экономической жизни человека. Проблемы коммунальных, государственных услуг, налоговая система, имущественные права и т.д. и т.п. Во всех этих сферах большой дефицит самоорганизации населения. Возьмите такую форму, как товарищество собственников жилья. Эти организации огромны. А уровень социального капитала у людей таков, что его хватает на самоорганизацию своего подъезда. В то время как охватить надо целый микрорайон. Этот разрыв в возможностях приводит к возникновению некоего спекулятивного слоя лиц, которые и плодят всевозможные злоупотребления.

Второе направление связано с технологическим сдвигом. Это показали нам социальные, в тот числе и протестные, движения последних лет. Стало ясно, что взаимодействие людей в сетях рождает новые форматы гражданских инициатив. Но в этих форматах существует, можно сказать, живет средний класс со своими способами поведения, которые технологически являются иными.

Если же говорить о печальном опыте, связанным с появлением новой волны 2010–2012 годов, то можно сказать следующее. Конечно, Россия – большая и сложная страна. Чего хотят люди в мегаполисах и городах-миллионниках? Хотят перемен, модернизации, других отношений с властью. А промышленные города или города-спутники выступают за стабильность и повышение заработков. И это понятно – по ним особенно больно ударили 90-е годы.

Вымирающее село и поселки городского типа жаждут, скажем так, хотя бы анестезии, облегчения того состояния, в котором они находятся. Национальные республики – тоже отдельная песня. Причем отдельная – для каждой республики.

И все это, взятое вместе, и есть российское общество.

Осознать, что люди живут настолько по-разному и имеют порой почти несопоставимые системы ценностей, очень сложно. Самое трудное – установить взаимное доверие, связи таких разных людей и общностей.

Сложность понятна – всегда легче начать строить мост вдоль реки, а не поперек. Может, даже что-то и получится. Только вот мостом это никто не назовет.

http://www.ng.ru/scenario/2013-01-29/9_bridges.html

«Много есть чудес на свете»

26.12.2012, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5971 (298)

Михаил Швыдкой

Любой почитатель античности уже завершил эту цитату из Софокла: «Человек их всех чудесней». Но я бы просил остановиться на первой части этой строфы, — тем более что многие из этих чудес — рукотворны, а потому лишь подтверждают Софоклову мысль о великой тайне человеческого бытия.

Сегодня, когда так часто и так громко в очередной раз спешат заявить о конце европейской цивилизации, или — во всяком случае — об ее историческом поражении, то невольно приходит мысль о том, что саму эту цивилизацию знают недостаточно глубоко. Как, впрочем, и другие мировые цивилизации, поверхностно фиксируя политические или социально-экономические факты, которые чаще всего обеспечивают лишь опасное полузнание. А именно им грешит нынешнее постмодернистское сознание. Потоки информации, обрушивающиеся через электронные СМИ, могут сделать человека осведомленным (причем, во многом, ложно осведомленным), но крайне редко осознающим реальное положение вещей. Их суть и смыслы.

Но за пределами этой потребительской цивилизационной мясорубки столько великих чудес, слава Богу, не раскрученных маркетологами и специалистами по связям общественностью, что на них вся надежда на спасение и реальное возрождение глубинной, исторически связывающей времена и эпохи, европейской традиции. Традиции, утвердившей бесценность человеческого бытия во всех его возвышенных проявлениях. Знающей его величие и бездны его падения. Но верующей в род человеческий как таковой, в его способность остановиться на краю бездонной пропасти и выжить в порыве альтруизма.

Самое сильное культурное потрясение уходящего года (разумеется, кроме возможности остановить ремонт во Дворце культуры имени Горбунова, где мы открыли Московский театр мюзикла), — испытал в Пизе, в Баптистерии («крестильне») рядом с Кафедральным собором и Пизанской башней, той самой, что превратилась в культурный аттракцион. Баптистерий (как и многие другие культовые сооружения этой части Тосканы) завершал Никколо Пизано, гениальный скульптор и архитектор, живший в ХIII веке, в тот чудесный миг итальянской истории, когда Средневековье готовилось заново осмыслить отношения Бога и Человека. Пизано создал его безупречно гармоничным, торжественно соразмерным, — в нем есть внутреннее напряжение, но нет трагизма. В Баптистерии живет предчувствие Ренессанса, который уравнял красоту земной и небесной жизни. И это хрупкое равновесие словно освобождает тебя от тяжести земного притяжения.

Всякий раз открывая для себя за пределами хрестоматийных шедевров великие творения человеческого гения, с горечью понимаю, как плохо мы знаем сами себя, свою и мировую культуру. Как поверхностны наши представления об окружающем мире и его устройстве. Сколь многое нам надо познать и пережить, чтобы в полной мере почувствовать себя людьми, имеющими право принимать ответственные решения. Это вовсе не интеллектуальное кокетство, не уничижение, которое, как известно, паче гордости. Это горькая правда, Нужны некие чрезвычайные усилия, чтобы прорваться к подлинному знанию и пониманию. Необходимо некое новое просветительство, способное увлечь общество ценностными смыслами, вне которых мы будем обречены жить в обществе потребительских миражей. Эти ценности не нужно придумывать и изобретать искусственно. Они живы и в русской культуре, которую не способен опошлить ни один из социальных переворотов нового и новейшего времени. Они живы и в культуре мировой, в европейской культуре в том числе. Какие бы новые политические конструкции ни создавались на постсоветском пространстве, как бы не назывались они, они не смогут существовать вне контекста европейских ценностей. Разумеется, в живом взаимодействии с тюркоязычными и монголоязычными культурными и цивилизационными традициями.

Именно поэтому сегодня необычайно важно превратить культурные контакты между странами не в сферу непримиримого соревнования, не в поле битвы, где «мягкая сила» должна убедить в превосходстве одной культуры над другой, не в место, где конкурируют национальные символы, — но в некое всемирное пространство творческого взаимодействия, которое позволит ощутить глубинную взаимосвязь человечества. Речь не о растворении одной культуры в другой, но о взаимодополнительности, которая умножает силы друг друга. В нынешних дискуссиях о мультикультурализме, о диалоге цивилизаций часто забывают о том, что истоки подобного подхода к многообразию культур надо искать в эпохе Просвещения. В той эпохе, которая провозглашала единство человечества, его ценностей и его предназначения. И конфликты ХХI столетия, которые кажутся непримиримыми, заставят нас заново осмыслить наследие ХVIII века.

Мы ждем от каждого Нового года чего-то невероятно праздничного и интересного. Мы желаем друг другу здоровья, счастья и успехов. Только не надо забывать, что многое зависит от нас самих. Ведь нам надо успеть еще столько понять, пережить и сделать. С наступающим Новым годом!

http://www.rg.ru/2012/12/26/chudesa.html

Позволим себе немного лишнего

Павел Басинский: Настоящая культура всегда избыточна

24.12.2012 «Российская газета» — Федеральный выпуск №5969 (296)

На днях состоялось литературное событие, которое многим покажется безумным. Но мне оно представляется, пожалуй, самым достойным завершением литературного 2012 года. А именно: в подмосковном пансионате «Сосны» прошел IV Международный симпозиум «Русская словесность в мировом культурном контексте».

Более двухсот (!) филологов, критиков и писателей из России (Москва, Санкт-Петербург, Воронеж, Екатеринбург, Махачкала, Омск, Пермь и другие города) и зарубежных стран (Украина, Беларусь, Казахстан, Киргизия, Узбекистан, Польша, Румыния, Германия, Франция, США, Япония, Вьетнам) встретились, чтобы обсудить вопросы, для них очень важные.

В рамках симпозиума состоялись литературные встречи: круглый стол «Художник, критик, ученый: опыт небытия», презентация нового романа Александра Архангельского и большой поэтический вечер, где читали стихи Евгений Рейн, Бахыт Кенжеев, Ефим Бершин, Сергей Бирюков и другие.

Выступление поэтов, увы, почти день в день совпало с печальным известием: на 87-м году жизни скончался последний (внимание!) поэт-фронтовик Константин Ваншенкин (см. об этом «РГ» от 17 декабря). Его великая (говорю без всякого преувеличения!) песня-стихотворение «Я люблю тебя, жизнь», конечно, была на устах у всех участников поэтического вечера. Я был немного знаком с этим человеком и поэтом редкого лирического дара, в котором сочетались скромность и высокое самоуважение настоящего фронтовика. Хотя были «товарищи» по стихотворческому цеху, которые посмеивались над его строками: «Я люблю тебя жизнь, / Я люблю тебя снова и снова…» Но мне, как, наверное, многим другим, не воевавшим, и как, подозреваю, всем воевавшим, они понятны до слезных спазмов. Когда началась война, Ваншенкину было 15 лет. Через год он ушел на фронт. Десятиклассником. В воздушно-десантные войска. И потому строка «Я люблю тебя жизнь» в моем представлении всегда «рифмовалась» с другой его строкой-афоризмом: «В земле солдат намного больше, чем на земле…»

Как и с другим его стихотворением (тоже песней) о «девчонке по имени Женька», что «мальчишечье имя носила, / Высокие травы косила, / Была в ней веселая сила…» Женька у Ваншенкина погибает просто и страшно: «Пошли на заданье ребята. / Ударила вражья граната. / Из ватника вылезла вата». И вот: «Висит фотография в школе, / В улыбке — ни грусти, ни боли, / Шестнадцать ей было — не боле. / Глаза ее были безбрежны, / Мечты ее были безгрешны, / Слова ее были небрежны…»

Это великие стихи! И Ваншенкин имел полное право любить жизнь «снова и снова». Он слишком хорошо знал ей цену.

Но если выступления поэтов, так или иначе, были тонированы этим печальным событием, смертью большого русского поэта, то собрания остальных участников форума напоминали настоящий «пир духа», как уже принято между филологами называть симпозиумы, которые вот уже в четвертый раз организует замечательный литературовед Игорь Волгин. Пожалуй, только он способен, будучи человеком науки, а также поэтом и многолетним ведущим поэтического объединения «Луч» при МГУ, тратить свои силы и талант на организацию форумов-гигантов. Ведь собрать в одном месте такое огромное количество филологов — едва ли не более редкий талант, чем даже способности поэта и филолога.

Глядя на состав участников конференции, которая длилась пять дней и выражалась в 7-8 параллельных секционных заседаниях ежедневно, понимаешь, что нигде и никогда эти люди не встретятся в одном месте в одно время. Названия некоторых докладов звучали просто: «Р.-М. Рильке в русских переводах». Другие звучали сложнее: «Постколониализм: Западный теоретический дискурс приходит в Россию?» Но были и такие, что звучали уж совсем непонятно для непосвященных: «Коммуникативные стратегии в «миддл-литературе рубежа ХХ-ХХI веков». Объясняю (сам, впрочем, справлялся по Интернету): «миддл-литература» — это нечто среднее между «массовой» и «высоколобой» литературой. В данном докладе речь шла о Людмиле Улицкой.

Но зачем все это? А вот затем и нужны подобные масштабные и сложно устроенные встречи, чтобы филологи и критики (вместе с писателями, что очень важно!) вырабатывали свой правильный язык общения. Есть один советский анекдот. В Карибском море рядом с американским линкором всплывает советская подлодка. Русский капитан (в шапке-ушанке и телогрейке) спрашивает одетого с иголочки и очень довольного собой американского кэпа: «Сэр, вэр из Куба?» — «Норд-норд-вест, сэр!» — невозмутимо отвечает капитан. «Брат, да ты не выпендривайся, ты пальцем покажи!» Для того и нужны такие встречи всех со всеми, чтобы мы находили общий язык общения и не путали «норд-норд-вест» с «пальцем».

И еще важный момент. Настоящая культура всегда избыточна. Даже папуасы исполняли ритуальные танцы в немыслимых, с точки зрения бытовой жизни, перьях и раскрасках. Священнические одежды католиков ли, православных ли избыточны по количеству тканей и крайне неудобны для простых граждан. «То, что некрасиво, не полетит», — говорил, кажется, Туполев. Также и филология. Сведенная до уровня простой пользы (учебники, лекции на тему «зачем Герасим утопил Муму?»), она перестает быть филологией, т. е. «любовью к слову». Может, эта вещь для большинства и не нужная, но порой очень красивая.

Мы большая и на самом деле богатая страна. У нас есть не только газ и нефть, но и люди с очень сложно устроенными мозгами. И они тоже наше национальное достояние. Поэтому мы не только можем, но и должны позволять себе немного лишнего.

http://www.rg.ru/2012/12/24/basinskij.html

Опасность простых решений

Михаил Швыдкой: Нужна научная среда для формирования будущих проектов

19.12.2012, 00:06″Российская газета» — Федеральный выпуск №5965 (292)

Зачем была нужна фундаментальная искусствоведческая наука в СССР, и нужна ли она современной России? И если нужна, то какие цели и задачи она должна перед собой ставить? И где эти цели и задачи должны формулировать: внутри или за пределами научной среды?

И в Российской империи графом Валентином Платоновичем Зубовым, а затем и в СССР товарищем Сталиным институты искусствознания были открыты в те периоды нашей истории, когда Российская империя и Советский Союз начинали позиционировать себя как крупнейшие культурные державы, претендующие на серьезное мировое влияние. В ГИТИСе, где я имел счастье учиться, преподавали и историю театра народов СССР, и историю театра социалистических стран (то есть стран Центральной и Восточной Европы вместе с Китаем, Монголией и Вьетнамом, не говоря уже о Кубе), а кроме того мы достаточно подробно изучали и западный, и восточный театр. Наверное, поэтому я вполне уверенно чувствовал себя в любой стране, где всегда находились любители сценического искусства. И порой с гордостью за своих учителей рассказывал изумленным англичанам, например, об их забытых классиках первой трети ХVIII века, — некоторые о них не помнили вовсе, а другие удивлялись тому, зачем коммунистам знать, скажем, о Джордже Лилло. Но коммунисты считали, что они должны знать все, про всех и лучше всех. И это относилось ко всем сферам художественной культуры.

Не идеализирую советскую историю, а тем более советское идеологическое управление, вспомнишь — вздрогнешь. Было немало имен и явлений, о которых можно было упоминать только с добавление площадной брани, а некоторых не спасала даже площадная брань, и о них предпочитали умалчивать. Но знали — про всех. Пусть и с целью непрекращающейся идеологической борьбы с разлагающимся буржуазным искусством и империализмом как таковым.

Начиная с середины 1943 года руководство СССР готовилось решать судьбы мира. И именно поэтому развитие фундаментальной науки во всех областях знания, от ядерной физики до теории музыки, — было не менее важно, чем восстановление разрушенной экономики. Понятно, что идеологическая целеустремленность отделов ЦК КПСС диктовала актуализацию научных планов; боролись даже с покойниками, разделяя романтиков, к примеру, на революционных и реакционных, но, осваивая мировое пространство культуры, уже в советское время вырастали выдающиеся ученые, уже не получившие дореволюционного образования. Они создавали историю искусства — отечественного и зарубежного — и это были в высшей степени серьезные исследования, пусть и зажатые в рамки господствующей марксистско-ленинской идеологии. Они создавали целостную картину мира искусств, и это было огромным достижением национальной и мировой науки.

За прошедшие двадцать лет мы растеряли очень многое. У государства, которое никак не определится с отношением к своему имперскому прошлому, нет понимания — зачем ему нужны эти научные направления. И нужны ли вообще. Если современная Россия по-прежнему позиционирует себя как мировая культурная держава, с имперскими замашками или без оных, то ей необходима качественная, мирового класса искусствоведческая наука.

Для того чтобы вырастить новые поколения искусствоведов, необходимы не только сносное материальное содержание, но прежде всего масштабные научные проекты, которые могли бы объединить все поколения ученых. Именно в процессе амбициозных коллективных исследований, как правило, шлифуются настоящие искусствоведческие таланты. Не случайно еще при А. И. Комече, выдающемся ученом, который более десяти лет возглавлял Институт искусствознания, были начаты новые коллективные труды института. Их рождение определялось заказом Министерства культуры, но сам заказ этот тщательнейшим образом обсуждался в самом институте. Совершенно очевидно, что нам необходимо создать новую историю отечественной и мировой художественной культуры, ведь сегодня студенты по-прежнему учатся по советским учебникам. И даже лучшие из них устарели и идеологически, и методологически.

Для того чтобы решить эту проблему, необходимо значительное число исследователей, специалистов по разным эпохам и по разным родам и видам искусств, а специалистов этих, увы, все меньше и меньше. Нужна научная среда, где в режиме свободных дискуссий формируются контуры будущих проектов. По-другому — нельзя. По-другому появится либо полупублицистика (это в лучшем случае), либо откровенная халтура. А среда — это не сотня ученых, о которых мечтают радикальные управленцы, и даже — не восемьсот, коих мечтают сохранить робкие консерваторы. Это нечто большее. И по численности, и по качеству.

Я вовсе не идеализирую современное положение в научных институтах, которые занимаются искусствоведением, культурологией, материальным и нематериальным наследием — природным, рукотворным, устным. Их есть за что подвергнуть серьезной критике. Весь вопрос, с каких позиций и во имя чего. Их деятельность нуждается в серьезном осмыслении, а, возможно, и переосмыслении. Но это новое знание должно прийти после всесторонней профессиональной дискуссии. Ведь речь идет о национальном достоянии, которое востребовано и у нас в стране, и за рубежом.

Дискуссия, в которой приняли участие министр культуры Владимир Мединский, замминистра культуры Григорий Ивлиев, директор НИИ искусствознания Дмитрий Трубочкин, директор Российского института культуролог Кирилл Разлогов, — на сайте «РГ»

http://www.rg.ru/2012/12/19/a713559.html

Один из тысячи

Михаил Швыдкой: Людей, всемирно болеющих за всех, по-прежнему мало

12.12.2012, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5959 (286)

В своей ранней книге «Наши собеседники», вышедшей в издательстве «Искусство» в 1981 году и посвященной судьбе русской классики на сцене советского театра 70-х годов прошлого века, Анатолий Смелянский вспоминал слова Версилова из «Подростка» Ф.М. Достоевского, обращенные к сыну. «У нас создавался веками какой-то еще невиданный высший культурный тип, которого нет в целом мире, — тип всемирного боления за всех… Он хранит в себе будущее России. Нас может быть всего только тысяча человек — может, более, может, менее, но вся Россия жила лишь для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут — мало, вознегодуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, немало».

Возможно, за минувшие с момента написания этих слов полтора века количество подобных людей увеличилось. Может быть, их не один десяток тысяч, но по-прежнему мало. И Смелянский, человек, поднявшийся на вершины российской культурной жизни из толщи жизни советской, с переулков нижегородского Канавина, — безусловно, один из них. Он часто прикрывается броней иронии, его умение парировать задевшую его колкость снискали ему славу блестящего полемиста. Но за всем этим острословием, взращенным с детских лет из-за яростного желания не давать себя в обиду, — уникальная способность сопереживания чужой боли, проникновения в судьбу других людей. В искусстве и в реальности. Это вовсе не умение играть в других людей, перевоплощаться, как это делают профессиональные актеры, — в Смелянском живет талант сопричастности к линиям исторического бытия и деталям повседневного существования разнообразных персонажей прошедшей и настоящей жизни. Его страсть к театру на самом деле форма страсти собственно к жизни.

Конечно, он хотел быть актером, после восьмого класса начал учиться в Студии при Горьковском ТЮЗе, которую бросил из-за смерти отца. Надо было помогать семье, устроился на завод строгальщиком, перейдя в вечернюю школу. Это был знак свыше, но юный Смелянский его не разгадал, и — сделал вторую попытку стать актером. Господь уберег его и во второй раз. Между провалом при поступлении на актерский факультет Школы-студии при МХАТ СССР в 1960 году и его нынешним творческим состоянием — огромный путь, требовавший помимо природного таланта сконцентрированности воли, работоспособности и, конечно, удачи.

Мы подружились без малого сорок лет назад, в 1973 году, в редакции журнала «Театр», умещавшейся в ту пору в трех комнатах на Кузнецком мосту. Я знал его еще с конца 60-х годов, он стал московской знаменитостью, защитив диссертацию о драматургии М.А. Булгакова в 1972 году. Но сблизились мы именно в 73-м после яростного — до крика — спора из-за того, как надо ставить Шекспира. Вернувшись из поездки в Киров, нынешнюю Вятку, куда он ездил смотреть спектакли местного Театра юного зрителя, он начал ругательски ругать меня за мою рецензию на «Гамлета» в постановке Евгения Минского, который был тогда главным режиссером Кировского ТЮЗа. Ругал со страшной силой, словно речь шла о жизни и смерти. И я отвечал ему без моей нынешней дипломатической уклончивости. Надо сказать, что такой страстью, темпераментом и открытостью отличались все наши редакционные споры о театре. Правду, и ничего кроме правды, и еще кроме правды… Театр был для нас больше и важнее, чем жизнь, и мы могли ругаться и спорить часами. Журнал «Театр» с конца 60-х годов был тем местом, где молодой литературовед из Горького начал печатать свои первые статьи в столичной прессе, которые принесли ему всесоюзную известность. Это были счастливые годы журнала «Театр», он был средоточьем первоклассных авторов и редакторов, которые во многом определяли умонастроения «читающей России». И Смелянский стал одним из лучших театральных писателей страны. Настоящий шестидесятник, он ценил искренность и правдивость художественного высказывания, что не мешало ему участвовать в создании одного из самых ярких театральных спектаклей начала 70-х годов — шекспировскую «Двенадцатую ночь» режиссер Борис Наровцевич и художник Сергей Бархин в Горьковском ТЮЗе поставили в ту пору, когда А. Смелянский работал в нем завлитом.

Ярко выраженный лидер, солист, чьи телевизионные монологи уже вошли в историю русской культуры вместе с блистательными работами Ираклия Андронникова и Юрия Лотмана, он умеет раствориться в коллективной работе, с максимальной отдачей работая на результат. Именно поэтому, пять лет проработав в Центральном театре Советской Армии, с 1980 года он становится ближайшим сотрудником Олега Ефремова, возглавив литчасть МХАТа, с которым он неразрывно связан уже более 30 лет. Он стал идеологом и летописцем этого театра, вместе с И. Соловьевой и сотрудниками Комиссии по наследию К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко открыв нам не просто подлинное завещание гениев русской сцены, но и высокую трагедию их судьбы.

Но при всем этом он сохранил способность радоваться тому, как замечательно работает новая сантехника в общежитии студентов Школы-студии при МХТ, которой он увлеченно руководит уже более десяти лет. Высокий интеллектуал, он точно знает, что в театре и в школе не бывает мелочей. Так и живет. А поздравлять его с юбилеем будем только завтра.

http://www.rg.ru/2012/12/12/pisatel.html

О «чистых» и «нечистых»

Михаил Швыдкой: Меценатам должны предоставлять налоговые льготы

21.11.2012, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5941 (268)

В Государственной Думе началась процедура рассмотрения федерального закона «О меценатской деятельности», о необходимости которого говорят еще с середины 90-х годов прошлого века.

За эти годы мне не раз казалось, что вот-вот российские меценаты и благотворители получат законодательно оформленные налоговые привилегии, а не только моральное удовлетворение от своей деятельности. Но этого не произошло до сих пор. Лишь однажды в Федеральном законе «О государственной поддержке кинематографии РФ», который был принят 22 августа 1996 года, содержалась норма об уменьшении налогооблагаемой базы юридических и частных лиц, делающих благотворительные взносы на кинопроизводство. Но уже в начале 2000-х эта норма была отменена: многие жертвователи требовали от получателей до 70% выделенных средств назад, причем наличными. По существу, в проекте нового закона, уже образца 2012 года, внесенного депутатами Государственной Думы М. П. Максаковой-Игенбергс, С.С. Говорухиным, Л.И. Швецовой, И.Д. Кобзоном, содержится схожая модель филантропической и меценатской деятельности: выделив определенную сумму получателям благотворительной помощи, меценат получает право сократить на эту же сумму свою налогооблагаемую базу. Если говорить об облегчении налогового бремени по отношению к чистой прибыли, то оно составит чуть больше 28% от средств, переданных меценатом на поддержку культуры и искусства.

О необходимости закона «О меценатской деятельности» говорят еще с середины 90-х годов прошлого века

Но основные проблемы нового законопроекта вовсе не в его сходстве с прежним парламентским актом о кинематографии. Создавая закон «О меценатской деятельности», вряд ли разумно ограничивать его действие только сферой культуры. Налоговые привилегии в равной степени нужны людям и компаниям, которые занимаются поддержкой образования, здравоохранения, науки, спорта, помощью неимущим гражданам и нашим соотечественникам с ограниченными возможностями, детским интернатам и домам престарелых. Нередко, когда мне приходится просить о помощи тем или иным культурным проектам, мои собеседники отвечают: мы тратим наши средства, выделенные на благотворительность, на образование и воспитание талантливых детей из неимущих семей и интернатов. Или на предоставление больным детям возможностей получить дорогостоящее лечение. Мне кажется, было бы куда как правильнее подготовить законопроект, предоставляющий налоговые льготы всем, кто занимается благотворительной деятельностью. Культура не должна быть в неком исключительном, привилегированном положении по отношению к другим, не менее важным областям, нуждающимся в приложении сил и средств наших меценатов и филантропов.

Не меньшие возражения вызывает и то обстоятельство, что действие рассматриваемого законопроекта предполагается распространить только на государственные учреждения культуры федерального, регионального и муниципального уровней. Спору нет, вы не найдете ни одного государственного учреждения культуры, которое не нуждалось бы в подобной поддержке. Но нельзя не понимать, что в ряде сегментов современной российской культуры практически не осталось государственных и муниципальных учреждений культуры: в кино- и телеиндустрии, в издательском и концертном деле, в галерейной практике, в электронных и печатных СМИ. Даже современное театральное искусство представлено не только государственными театрами, но и большим количеством антреприз, которые существуют на свой страх и риск. Лишать благотворителей этих частных организаций налоговых льгот вряд ли разумно, так как это неизбежно отразиться на объемах их меценатской деятельности, которая помогает создавать в негосударственном секторе нашей культуры в высшей степени интересные проекты, нередко преобразующиеся в уникальные культурные центры. Достаточно назвать только «Винзавод» и «Стрелку» в Москве. Подобный подход к негосударственным учреждениям культуры противоречит Конституции Российской Федерации, которая предполагает равные возможности юридических лиц, занимающихся сходными видами деятельности.

Создавая закон «О меценатской деятельности», вряд ли разумно ограничивать его только сферой культуры

Насколько мне известно, подобный подход авторов, безусловно, важного и необходимого закона связан с опасениями их коллег из бюджетного комитета Государственной Думы, что некоммерческие и частные организации менее прозрачны, чем организации государственные и муниципальные. Доказывать что-либо подозрительным людям всегда непросто и чаще всего бессмысленно. И все же хочу обратить внимание только на три обстоятельства. Первое крайне просто. Почему наши законодатели уверены в том, что в государственном секторе культуры работают люди менее юридически и финансово креативные, чем те, что создают художественные ценности в негосударственных учреждениях культуры? Такое умозаключение для них обидно. Во-вторых, система финансовой отчетности в «третьем секторе» достаточно строга и не менее прозрачна, чем у государственных структур. И, наконец, последнее, хотя, быть может, наиболее существенное. В минувшее десятилетие и исполнительная, и законодательная власти немало сделали для того, чтобы подтолкнуть бюджетные организации социальной сферы к разгосударствлению, к тому, чтобы они трансформировались в автономные учреждения и даже в автономные некоммерческие организации. В таком случае важно понять, для кого пытаются создать новый закон о меценатстве, который ориентирован только на государственные и муниципальные учреждения культуры?

Уверен, что авторы этого законопроекта движимы самыми лучшими побуждениями. Зная каждого из них достаточно долго, я не могу думать иначе. И поэтому мне хочется, чтобы их благие намерения были реализованы как можно лучше и полезнее для нашего общества.

http://www.rg.ru/2012/11/21/mezenaty.html

Вне тусовки

Максим Кантор: Искусство выживает не благодаря рынку, а вопреки ему

21.11.2012, 00:05«Российская газета» — Федеральный выпуск №5941 (268)

Текст:Владимир Снегирев(Берлин)

Известный художник: его работы сегодня есть во всех лучших музеях Европы. Признанный литератор: его книги занимают полки в магазинах, а пьесы идут в столичных театрах. Историк: читает лекции в Оксфорде. Философ и публицист: его эссе в Сети вызывают бурю споров.

Поразительно, но речь об одном и том же человеке, имя которому Максим Кантор.

Он неудобный. Потому что всегда идет наперекор. Не по течению, не благодаря, а вопреки. Читать его статьи и книги — большой труд, потому что он ставит самые острые вопросы бытия и мучительно ищет ответы на них, заставляя и вас сомневаться, думать, спорить и с ним, и с самим собой.

Я слышал, что после долгого перерыва вы собираетесь порадовать своих почитателей новой книгой? И, говорят, она может стать событием на книжном рынке, хотя бы по формальным признакам — роман в трех томах. О чем эта эпопея?

Максим Кантор: Не знаю, будет ли это событием. Для рынка трехтомник скорее минус, чем плюс. Действительно, первая часть романа «Красный свет» уже отдана в издательство, и, я думаю, месяца через три-четыре появится в магазинах. Роман действительно большой. Если говорить коротко и хвастливо, он об истории ХХ века, включая революции и войны. Там три линии. Одна из них русская, основная, еще есть линия немецкая, написанная от лица немца, третья линия — английская.

Мне хотелось, чтобы читатель увидел несколько правд о той большой войне, которая практически без перерывов продолжалась с 1914 по 1945 гг. Насколько это получилось, мне трудно судить.

Кроме прочего, когда я работал над этой книгой, мне казалось очень важным произвести некую операцию по структурированию мозгов, по приданию осмысленности той свободолюбивой терминологии, которая так популярна у нас сегодня. Мы все время употребляем слова, за которыми нет ни исторического, ни фактографического смысла. Мы говорим «свобода», «либерализм», «демократия», «война», «колониализм», однако зачастую мало понимаем истинное значение этих терминов. Мне показалось, что существенно написать такую вещь.

И к каким же основным выводам вы приходите в этом масштабном исследовании?

Максим Кантор: Тогда мне придется пересказывать весь роман, а это будет профанацией. Я отвечу с другого конца. Вот сейчас часто слышишь вопрос: какие у оппозиции есть рецепты для оздоровления общества? У меня желание ответить очень резко: главным препятствием созидательного развития является оголтелое, пещерное невежество. Мы с вами не знаем свою историю. Когда вы приезжаете во Францию, то в любой деревне видите стелу с выбитыми именами погибших в Первой и во Второй мировой войнах, в Алжирской войне. И они живут с этой памятью. Не зная свою историю или находясь в плену у каких-то ошибочных фактов и мифов, вы не сможете верно оценивать настоящее и планировать будущее. Что было с твоей страной, был красный террор или белый или имели место они оба? Начались ли они одновременно? Сколько людей погибло с каждой стороны?

Да, сталинизм был ужасен, тоталитаризм плох, а коммунизм есть, возможно, фальшивая утопия, но, оценивая свое недавнее прошлое, надо опираться на твердые знания, а не на догадки или эмоции. В ходе репрессий и во время коллективизации погибло много людей — скажите, пожалуйста, сколько? Назовите их имена. Пора обнародовать точный мартиролог жертв тоталитарной власти. А не гадать, кто прав — Солженицын, который говорит о 67 миллионах, или его оппоненты, настаивающие на цифре в три миллиона.

Но, может быть, уже достаточно посыпать голову пеплом и считать эти миллионы? Разница, конечно, велика — шестьдесят или три, но так ли уж это существенно для сегодняшнего поколения? Меняет ли это что-либо в массовом сознании?

Максим Кантор: А если бы врач больному сказал: «Вообще-то, все равно, что с тобой — скарлатина или сифилис. Ты, главное, делай утреннюю гимнастику». Помните, у Оруэлла лозунги про тоталитаризм: «Война — это мир», «Свобода — это рабство», «Невежество — это сила». Лозунг «Невежество — это сила» продолжает сохранять свою актуальность. Когда правозащитник, ведомый благородным порывом, идет бороться со злом, не зная толком, что именно произошло вчера и позавчера, он неизбежно делается игрушкой в руках еще одной такой же злой силы. Канализировать его усилия, направить его на любую неправду легко, поскольку он не вооружен знанием. Он превращается в абсолютно наркозависимого, пьяного человека. Ведь это же позор: коммунизм закончился почти четверть века назад, а мы до сих пор не знаем, сколько людей погибло в лагерях.

Ну, хорошо, завтра нам скажут, что погибло — совершенно точно — три миллиона. Что изменится в нашем сознании? Жизнь станет другой? Россия станет другой?

Максим Кантор: Да, это именно так.

Каким образом?

Максим Кантор: Отвечаю. Если мы с вами узнаем, что погибло не 66,7 миллиона, как пишет Солженицын, а три миллиона, как показывают архивы, то это уже не позволит говорить о геноциде советского народа. Геноцида не было. Коммунисты геноцид не устраивали. Если же верить Солженицыну, картина получается совершенно другой, вот оттуда и утверждения некоторых историков, в том числе и наших, российских, что Гитлер нес освобождение от коммунизма.

Вот вы сейчас удивленно поднимаете брови, а между тем такой вывод стал уже довольно распространенной точкой зрения. Это вложенная, имплицированная идеология, что гитлеризм лучше, чем советская власть и что он нес освобождение России.

Когда я говорю о современном крепостничестве, то имею в виду корпорации, которые играют роль тех же самых феодальных усадеб

Если вы о Суворове и его фантазиях, то ведь в приличных компаниях не принято полемизировать с такими…

Максим Кантор: Я говорю про Карла Поппера, имею в виду его концепцию открытого общества и теорию тоталитаризма. Суворов, Латынина и им подобные — всего лишь вульгарные излагатели этой теории. Миф о том, что Сталин является инициатором Второй мировой войны, возник не сейчас. И что Гитлер — это детище Сталина, придумал не Суворов. Он только вульгарным образом изложил этот миф для российского обывателя.

Этот историко-философский обман не так безобиден, как вы думаете. Нам сказали, что Россия есть часть европейской цивилизации, а цивилизация в мире якобы одна. И это тоже обман. Не может огромная страна считаться придатком маленького пространства. У нас с Европой все устроено по-разному — история другая, география, население не такое, принцип общежития иной, земля не так родит. И то, что делается в России, нельзя подверстывать под расклад Запада. Процесс, который пошел после 1991 года под лозунгом вхождения в европейскую цивилизацию, является абсолютной противоположностью реформам 1861 года. Население еще раз закрепостили.

Разве? Но ведь именно теперь люди получили возможность свободно передвигаться по миру.

Максим Кантор: Когда я говорю о крепостничестве, то имею в виду корпорации, которые играют роль тех же самых феодальных усадеб. Эти корпорации сильнее, чем государство. У нас возникло и пестуется не гражданское, а корпоративное сознание. Ты не гражданин своей страны, а гражданин своей корпорации. Это и есть закрепощение.

Возвращаясь к вашей трилогии… Вы не боитесь, что современный читатель, привыкший или, лучше сказать, приученный к другим форматам, скажем, а-ля Гришковец, не захочет подвергать себя такому серьезному и трудному чтению? Ведь, если берешь в руки вашу книгу, то надо быть готовым к тому, что там глубокие размышления, философия, длинные диалоги… То, что, собственно, было характерно для классической русской литературы.

Максим Кантор: Вы, наверное, тоже слышали расхожее выражение: «Слишком много букв». Это первое, что говорит интернетный читатель, когда видит перед собой текст длиннее одной страницы. У людей уже сформировалось клиповое сознание, они скоро флажками станут махать для передачи информации, а книги читать совсем откажутся. Современный молодой человек прочел двадцать повестей Акунина, пятьдесят книг Донцовой, сто детективов Марининой, а вот «Войны и мира» и «Тихого Дона» не осилил. Клиповому сознанию безразлично, сколько людей было убито — шестьдесят шесть миллионов или три. И что вообще происходило со страной всего полвека назад.

Как вы думаете, отчего российская словесность за эти двадцать лет — и каких лет! — не родила писателей масштаба Шолохова или Булгакова? Ведь понятно, что те, кого сегодня осыпают литературными премиями, никак не тянут на то, чтобы встать в один ряд с классиками.

Максим Кантор: Вспомните, когда мы с вами росли, глагол «продаться» имел совершенно определенный смысл. Когда мы говорили про какого-то человека, что он продался, то это определяло отношение к нему, было как клеймо. Мы такого человека и в гости бы не позвали. Не обязательно даже, что он был стукачом или каким-то предателем, все понимали, о чем идет речь. Это означало, что корысть, выгоду он ставил выше моральных принципов. В нормальном обществе это ставило крест на человеке. Но когда появилось представление о рынке, как о благе, в том числе о рынке искусства, как о благе, глагол «продаться» утратил свое отрицательное значение. Люди стали говорить: раз продается, значит, покупают, значит, это имеет спрос. А если не продается, это плохо.

В культуре же именно не продавшийся означает хороший. Это неправда, что рынок есть панацея прогресса. Искусство выживает не благодаря рынку, а вопреки ему. Подлинные произведения — те, которые преодолевают рынок, которые идут наперекор рыночным отношениям. Рынок может использовать искусство, рынок поглощает искусство, рынок наживается на искусстве. Это совсем другое. Но рынок не создает вечных произведений, он создает Акунина и Пелевина.

Даже во времена брежневского застоя рождались шедевры — в мастерских художников, за писательскими столами. Люди состоялись именно потому, что сидели в своих мастерских, работали, у них было время думать. Именно этот абсолютно нерыночный застой помог состояться тому капиталу, который в годы перестройки был так востребован всеми — тогда, вспомните, стали издавать произведения Гроссмана, Рыбакова, Довлатова, Дудинцева… Их не рынок создал, это разные умницы создали, совестливые и глубокие люди. Но когда шлюз открыли и этот вал схлынул, то довольно быстро все иссякло. И воды стало по колено.

Должен вам сказать, что вы странный человек. Вроде бы известный художник, но не носите бороды, не ходите в сапогах, не пьете водку. Состоявшийся писатель, но не участвуете в тусовках, не мелькаете на телеэкране. Вид у вас вполне благопристойный, я бы даже сказал, буржуазный. При этом от ваших полотен и рисунков идет жар и веет тревогой, а ваши книги вызывают яростные споры. Вы сами-то задумывались, отчего вы такой?

Максим Кантор: Этот вопрос мне задавали много раз на выставках в связи с моими картинами. «Вы такой уравновешенный, воспитанный, образованный, иностранные языки знаете, философов цитируете. А картины ваши такие бешеные». Я обычно отшучивался: «А вы бы предпочли, чтобы было наоборот? Чтобы я вошел, ругаясь матом, наступил вам на ногу, плюнул на паркет, а рисовал бы цветочки-лютики»? Художник, который ту ярость и то востребованное отличие от обывателя перенес из картины в свой облик, сам стал картиной. Только карикатурной. Если вы посмотрите работы так называемых авангардистов, они на девяносто девять процентов очень вялые, ни о чем. Зато облик такого художника красноречив: борода, драный свитер, описанные брюки. Все должны издалека видеть: вот он пришел — глашатай нового искусства. Это опять-таки сделал рынок и, естественно, сделал сознательно. Потому что рынку нужен товар, а не качество товара. Продают художника, а совсем не его произведения. Продают не «Сикстинскую мадонну», не «Ночной дозор», не «Блудного сына», продают бренд, который тем и хорош, что под эти описанные штаны, клочковатую бороду и мат можно штамповать какое угодно количество цветочков.

Скажите, Максим, вы были участником акции на Болотной площади?

Максим Кантор: Я не могу назвать это участием. Участник — это тот, кто готовил транспаранты, шел в колонне демонстрантов, выкрикивал лозунги, реагировал на выступавших. У меня было предубеждение против этого, но из чистого любопытства два раза приходил — на Болотную и на проспект Сахарова. Кстати, и в 1991 году, когда было августовское противостояние у Белого дома, я приходил туда. И в октябре 1993 года был под стенами Моссовета, когда там с балкона выступал Гайдар.

Можно сравнить защитников Белого дома с сегодняшними оппозиционерами?

Максим Кантор: Я хорошо помню лица в 91-м, они были прекрасными. Хотя меня тогда не покидало ощущение большого спектакля. Я не могу это ни подтвердить, ни объяснить, но такое ощущение было. Спустя несколько дней весь тот спектакль я уже оценил воочию. Я был уверен, что его инициировал Горбачев. Он так всех развел, одним говорил одно, другим другое и смотрел, что в итоге выйдет. Но лица, повторяю, были светлые.

В октябре 93-го мы стояли на Тверской у Моссовета и все скандировали вслед за Гайдаром: «Фашизм не пройдет»! Я тоже скандировал. Однако к этому времени я уже стал другим. У меня накопился запас знаний о мире, о том, как развал Советского Союза способствует обогащению западных элит, о том, как даже мой маленький антисоветский протест способствует усилению финансового могущества Запада. Именно так — мой бескорыстно честный, искренний протест вливается в совершенно бездушную финансовую систему западного рынка, капитализируется, продается, перепродается, становится частью общего процесса, который скорее служит развалу моей страны, чем ее очищению и освобождению. Я вдруг подумал — это было абсолютно трезвое и вместе с тем растерянное мальчишеское ошеломление — а с чем я, собственно, борюсь? Со сталинизмом, которого уже нет, или со своей страной, которая все еще есть? Это рассуждение меня сбило с толку.

Фашизм не пройдет? Я был образованный молодой человек, знал про фашизм, читал разные книжки, у меня отец, дяди и другие члены семьи сражались с фашизмом, начиная с 36-го года, с Испании. Но при чем здесь противостояние клана Ельцина и его противников в 93-м? Что-то было не так. И тогда, на Тверской, испытав это ошеломление, я повернулся спиной к Моссовету и ушел.

Вслед за разделом социалистической собственности следующий шаг будет заключаться в попытках раздела страны

То, что произошло тогда, было уже даже не спектаклем, а хорошо организованной провокацией с целью окончательно разгромить и похоронить все связанное с социализмом, уничтожить народно-социалистическое хозяйство. Вы мне скажете: а как же — Баркашов, Макашов и другие экстремисты? Ведь это их имели в виду, когда скандировали «фашизм не пройдет». Да ладно вам… Сколько там было ее, этой мрази? Горстка. Не с ними боролись.

Что же касается митингов сегодняшней оппозиции, то я точно так же и сейчас скажу: лица на площадях прекрасные. Люди хотят понять: почему мы плохо живем. Однако многие, большинство, не могут и не желают получить развернутое, глубокое, исчерпывающее объяснение — почему? «Слишком много букв». Хотят, чтобы в одном слове ответ содержался. А так не бывает. Думать надо. Историю свою знать. Иначе опять будет как в 93-м, когда циничные хитрецы, используя гнев народа, растерянность народа, обнищание народа, с лозунгом про фашизм всех обвели вокруг пальца.

Сейчас тоже идут на митинг с благородными глазами и светлыми порывами, идут якобы против несправедливости, однако давайте посмотрим, кто они, эти люди? Они получают деньги от олигархов. Они либо прямо служат им, либо трудятся в афилированных структурах. Там стояли люди с лозунгами «Хотим справедливого честного суда». При этом справедливый и честный суд в это же самое время шел в Лондоне, где сошлись Абрамович и Березовский, но людей не интересовали его результаты. Казалось бы, человек, протестующий против коррупции или несправедливости, должен выйти на площадь и сказать: мы требуем, чтобы показания Королевского суда в Лондоне были рассмотрены Верховным судом Российской Федерации. Ведь там, в Лондоне, в ходе разбирательства, вскрылись такие криминальные сюжеты, связанные с тем, как оба фигуранта обирали Россию. Увы…

Я вправе спросить: а почему этого не случилось? Не потому ли, что очень многие из митингующих находятся на хорошо оплачиваемой работе, они могут выступить против верховной власти России, но никогда не выступят против работодателя. Они сами есть часть той коррупции, против которой якобы выступают.

Подождите, Максим, вы что же, вообще лишаете наших граждан права на протест?

Максим Кантор: Напротив, я зову их на протест, я очень надеюсь, что они способны протестовать. Но только мне бы хотелось увидеть не двойной стандарт, не желание заменить одних коррупционеров другими. Эти манифестанты выступают не против олигархии и всех связанных с ней пороков, от которых страдает наше общество, а за олигархию. Удальцова же, который будто бы близок к левым идеям, под шумок просто слили. Как грязную воду из бадьи. Сделали из всего этого балаган. Ну, как я могу симпатизировать балагану? И как я могу сейчас не вспомнить Гайдара в 93-м году и его лозунг про «фашизм не пройдет». Гайдар, возможно, сам не понимал тогда, что говорит, не сознавал реальных механизмов происходившего. А реальная цель была у финансового мира, у капитала. Смешно подозревать, что капитала не существует на свете. На свете только капитал и существует. Все остальное — фикция, это нас с вами нет. А капитал есть.

Я надеюсь, вы не сторонник теории заговора и манипуляции массами со стороны неких таинственных структур?

Максим Кантор: Если нет теории заговора, то это не означает, что нет логики развития капитализма. Это не теория заговора. Это обыкновенное историческое развитие. Если тигр ест зайца, это не теория заговора. Так мир устроен.

И то, что вслед за разделом социалистической собственности следующий шаг будет заключаться в попытках раздела страны, это тоже абсолютно ясно. Ясно каждому, кто хорошо знает историю и логику исторического развития. Уже происходят процессы, связанные с демонтажем России. Что способно помешать этому? Появление крупных государственных лидеров, мудрой государственной программы.

Ясно также, что этот разрушительный процесс катализируется «болотными демонстрациями».

В ваших рассуждениях по поводу протестов есть, конечно, определенная логика. Но далеко не со всем могу согласиться. Я лично знаю много людей, которые участвовали в акциях и при этом не являлись и не являются обслугой олигархов. Вполне приличные граждане — у кого-то собственный маленький бизнес, кто-то вообще на госслужбе. Они хотят, чтобы их дети росли в честной и благополучной стране.

Максим Кантор: Разве я что-то имею против этого? То, что у людей появилась осмысленность бытия, что они выстрадали свою свободу и дорожат ею — это нормальное чувство. Они хотели бы, чтобы их дети владели землей, на которой живут. То, что сейчас в России рождаются граждане, которым не принадлежит ни полушки, и они от рождения знают, что их будущее целиком в руках кучки миллиардеров, это, по-моему, одно из самых страшных преступлений совершенных за все время существования нашего государства.

Мне показалось, вы постоянно обращаете внимание на то, что обществу, наряду с умными и честными лидерами, обязательно нужны мудрые философы, духовные поводыри…

Максим Кантор: Я имею в виду людей, которые ведут себя как Лютер, как Толстой, как Солженицын. После развенчания культа личности и краха тоталитаризма не только у нас, но и по всему миру стало принято любить тех, кто не знает, как надо. Помните, Галич пел: «Бойся того, кто скажет: я знаю, как надо». Однако это еще опаснее — любить тех, кто не знает, как надо. Стало казаться, что если человек говорит определенно и твердо, то в этом есть опасность грядущего насилия. Лучше пусть он мямлит. Дела-то все равно делаются. Лидерство, так или иначе, все равно образуется. Просто в эти лидеры и в эти говоруны выбиваются мямли и дурни, которые ничего не говорят и ничего не могут сказать внятного. Общая беда философии, искусства, социологии состоит в релятивизме. Постмодернизм — это, в сущности, и есть релятивизм. Все относительно. А постоянное соглашательство привело и к соглашательству с большим злом. Ведь это зло, исходящее от олигархов и нежелание знать точно, что они там наворовали, оно все из того же источника: ну, не надо мне про это рассказывать. Мы же не про это, мы вообще про свободу. Главное, чтобы в принципе было хорошо и свободно.

Когда я говорю о необходимости иметь духовного лидера, то имею в виду человека, который, являясь сам морально безупречным, будет иметь смелость и право говорить с точки зрения высокой морали. Это очень важно, чтобы появился Толстой, чтобы появился Солженицын.

Иной раз кажется, что вы намеренно эпатируете публику своими чересчур резкими заявлениями. Например, недавно написали, что программа либеральной экономики в точности повторяет программу Гитлера…

Максим Кантор: Это было сказано по поводу концепции национального либерализма, сформулированной Ходорковским. А национального либерализма не бывает, как и национального социализма. Это нонсенс. Социализм — он для всех. А еще, как вы знаете, был национал-социализм. Гитлер — и в этом была его сила — вставал на плечи своих предшественников. Он говорил: мы не отталкиваем вас, социалистов, мы берем ваш электорат. Но мы укрупняем задачу, мы делаем себя национал-социалистами. Все эти блага мы будем распределять только среди арийцев. Социализм, это когда равенство. Либерализм, это когда свобода каждого. Иначе, это национал-либерализм.

Многие хотят с вами дружить, иметь дело. Я слышал, что из высоких инстанций вам посылают позитивные сигналы. А с другой стороны Березовский зовет вас поучаствовать в его проектах. Вы читаете лекции в одном из самых престижных западных университетов, вхожи в дома крупных политиков, деятелей культуры. И при этом вы всегда вне каких-то группировок или объединений. Это осознанная позиция или отражение каких-то внутренних комплексов?

Максим Кантор: Я очень не люблю, даже боюсь, характерной для России вещи: создания такого кружочка, где тебя якобы понимают и величают значительным мыслителем, где вырабатывается свой маленький словарик, и этим маленьким словариком описывают большой мир. Это часть корпоративной морали, которая сейчас возобладала.

Более-менее, я признаю какие-то университетские рейтинги, потому что они основаны на запасе знаний. Либо ты знаешь, либо не знаешь. В этом смысле университетская жизнь не создает тусовки. Она оперирует объективными знаниями.

http://www.rg.ru/2012/11/21/kantor.html

Что подправить в консерватории?

Михаил Швыдкой: Вузы искусства нельзя подогнать под стандарты

14.11.2012, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5935 (262)

Неуклюжая попытка министерства образования и науки проверить эффективность работы высших учебных заведений, вызвавшая столько эмоций, досадна тем более, что она поставила под сомнение саму необходимость изменений в нашей системе подготовки высокопрофессиональных кадров. А она назрела по ряду причин, — и не только из-за удивительных результатов ЕГЭ, принятых в студенческие ряды абитуриентов, или количества квадратных метров на душу учащегося населения.

Для многих государственных вузов образовательные услуги стали бизнесом, — прежде всего потому, что за последние годы достаточно серьезно сократилось количество бюджетных мест. Увеличение количества принимаемых студентов, готовых платить деньги за свое обучение, позволяет повысить заработную плату профессоров и преподавателей, развивать материально-техническую базу, решать многие социальные вопросы жизни того или иного образовательного учреждения. И конечно же, сохранять кадры педагогов, которые год от года основательно стареют. Занятие бизнесом в сфере образовательных услуг приветствуется высоким начальством, перекладывающим на внебюджетные вливания многие расходы, которые, строго говоря, должны находится в компетенции государства. Но, как гласит народная мудрость, деньги к деньгам. Они начинают диктовать логику поведения руководства ряда университетов. Cовершенно очевидно, что вузы, выпускающие в свет полуграмотных или вовсе безграмотных специалистов, по обыкновению не различающих Бебеля и Бабеля, — должны быть закрыты. Поверьте, их немало, но там работают опытные люди, которые пережили не одного министра образования, и они готовы не к труду, но к обороне собственного благополучия. И, конечно же, они немедленно воспользовались тем, что при составлении критериев оценки деятельности вузов в минобрнауки были допущены досаднейшие промахи. И, воспользовавшись промахами чиновников, эти опытные бойцы начали выстраивать систему агрессивной защиты своих образовательных наделов.

Из-за неловко составленной методики выявления рейтингов в список неэффективных вузов попали те учебные заведения, которые — хотя бы в силу своей истории — давно уже стали элитарными. Их деятельность, возможно, и нуждается в улучшении, но их необходимость для российского образования и культуры, для самой российской жизни не может быть поставлена под сомнение. Достаточно назвать московские Литературный и Архитектурный институты, Санкт-Петербургскую академию театрального искусства, Российский государственный гуманитарный университет, Ростовскую консерваторию. Вузам искусств не везет особенно. Причем давно. Их все время пытаются привести в соответствие с некими усредненно универсальными университетскими стандартами, не понимая, что методика подготовки танцовщика, пианиста, актера или живописца не имеет ничего общего с тем, как готовят инженеров или экономистов. Система художественного образования, разумеется, должна обновляться вместе с меняющимся временем. Но ее фундаментальные установки, базовые методики и ориентиры должны быть неизменны. Хотя бы потому, что уже на протяжении более чем двухсотпятидесятилетней истории она доказала свое качество, свою поразительную результативность. Наличие или отсутствие диплома консерватории или хореографического училища мало кого волнует и в нашей стране, и за рубежом. Просто потому, что скрипач должен хорошо играть на скрипке, танцовщик — танцевать, а живописец — писать. И никаким дипломом не прикрыть своего дилетантизма. Именно поэтому российские музыканты первого, да и не только первого, ряда достаточно легко находят себе работу во всем мире. А это означает лишь одно: при всех своих недостатках российская система художественного образования по-прежнему жизнеспособна. Она доказала преимущества непрерывного — с младых ногтей — музыкального и хореографического воспитания будущих маэстро и этуалей; она подтвердила необходимость воспитания актеров в элитарных школах при знаменитых театрах, которые никак не вписываются в университетские стандарты. Разумеется, и в этой сфере образования появились свои мистификаторы, — но это никак не относится к старейшим и всемирно известным вузам.

Понятно, что необходимость сокращения числа высших учебных заведений обусловлена еще и тем, что в России сложилась парадоксальная ситуация: около 90% выпускников средних школ, не задерживаясь на воле, прямиком направляются в высшие образовательные учреждения. 90%! Сегодня легче найти вежливых и даже образованных юриста или экономиста, чем доброжелательного и профессионального сантехника. В современной России нет внятной связи между стратегией вузовского образования и реальными потребностями рынка труда. Лишь в немногих вузах, как, например, в Московском Баумановском или Ростовском техническом университетах, создаются корпоративные кафедры, которые ориентированы на конкретные запросы крупных производств, которым нужны профессиональные кадры определенного профиля. Но в целом реальная экономика и вузовское образование живут в параллельных мирах. И если удастся восстановить разорвавшиеся связи, то в этом случае и можно будет создать реальную картину потребностей рынка труда в тех или иных специалистах. И только тогда можно будет всерьез понять, сколько же вузов, техникумов, ПТУ нужно сохранить в системе образования. Только не надо забывать, что классного специалиста нужно готовить не менее пяти-шести лет, а в сфере художественной культуры — втрое дольше. Именно поэтому нужно позаботиться о том рынке труда, который сложится в России в следующие тридцать лет.

http://rg.ru/2012/11/14/shvidkoy.html

О слишком дорогой расплате

«Эксперт» №45 (827) 12 ноя 2012Александр Привалов

Сопредседатель профсоюза «Учитель» Демидов рассказал «Известиям», что, когда общественные структуры принялись отправлять депутатам Думы критические замечания к законопроекту «Об образовании», прошло лишь несколько сотен обращений. А затем «интернет-приемная оказалась заблокирована. При попытке отправить письмо приходило сообщение, что ящик переполнен и отправка не удалась». Переполненный виртуальный ящик, в который ни одна живая душа и не заглядывает: зачем? — есть безукоризненно точный образ «всенародного обсуждения» минобровских инициатив. И не только: например, под тем же лозунгом «всенародное обсуждение лает, а караван идёт» не так давно МВД пропихнул Закон о полиции. Но тут есть разница. Перекраску милиции в полицию можно признать неудачей и начать реформу практически заново — так, в общем, уже и делается. Последствия же принятия законопроекта об образовании очень быстро станут непоправимыми. А для обезвреживания хотя бы самых опасных статей проекта остаётся всего ничего — одна эта неделя, да и той, считай, нет.

Скажем, 12 ноября состоится обсуждение проекта в Общественной палате. Площадка видная, в обсуждении наверняка примут участие серьёзные эксперты, но результат дискуссии предрешён. Кто возглавляет комиссию ОП по развитию образования? Ректор Высшей школы экономики Кузьминов. На кого приходится львиная доля работ по подготовке и пиар-сопровождению всех начинаний Минобра? На саму «Вышку» да на различные организации, входящие в её структуру. Поэтому трудно рассчитывать, что обсуждение в ОП приведёт к иному результату, чем полное одобрение — с мелкими замечаниями. Далее, до 16 ноября в Думе идёт сбор поправок к проекту. Поправок, говорят, поступили уже тысячи. Это отчасти хорошо (все необходимые поправки наверняка предложены), а в целом скорее плохо: всерьёз рассмотреть такое количество предложений немыслимо, а потому становится «естественным» отсечение самых важных поправок практически без дискуссии.

«Эксперт» уже не раз писал, что принесёт обсуждаемый закон, и здесь я назову лишь несколько подарков из этого мешка. Резкое сокращение бюджетных ассигнований на образование. Нет, на бумаге-то общие суммы продолжают расти — в предположении, что большую часть расходов оплатят регионы. А у них, как всегда, не будет хватать денег, и расходы на образование они будут урезать — чем дальше, тем больше. Далее, обрекаются на исчезновение школы повышенного уровня: гимназии, лицеи и т. п.; это будет означать гибель лучшей в мире школы обучения одарённых детей. Далее, отмена гарантии предоставления школой бесплатных знаний, достаточных для поступления в вуз: преемственность образовательных программ впредь гарантируется только от дошкольного до школьного уровня. Кто до сих пор не понимал, зачем были нужны новые стандарты, теперь поймёт. Далее, ускоренное сокращение доли бюджетных мест в вузах. Далее, конец гарантированной возможности бесплатной учёбы в магистратуре. Далее, продолжение роста нагрузки на школьного и вузовского педагога с неизбежной деградацией преподавательского корпуса. Далее, узаконение административного диктата в образовательных учреждениях. Если вкратце, то основных результатов будет два: нарастающее социальное расслоение — и прогрессирующее одичание.

Педагоги и родители возмущаются: пишут письма, собирают митинги, — но всего этого мало, и, что крайне важно, возмущение пока неустойчиво. Вспомните: почти два года назад публика так яростно возмутилась кондаковским проектом образовательных стандартов, что Путин распорядился не торопиться с их принятием и не допускать в них эксцессов. Казалось бы, всё хорошо, но публика, увы, немедленно успокоилась — и через год чуть приглаженный документ был утверждён без всякого шума. Нам бы извлечь из этого поражения очевидный урок, но нет. Буквально сейчас мы повторяем ту же ошибку. На прошлой неделе взрыв возмущения вызвал опубликованный Минобром список вузов «с признаками неэффективности». Хуже всего даже не то, что в чёрный список попали весьма уважаемые вузы, — выяснилось, что и сами критерии, по которым Минобр взялся ловить неэффективность, явно не адекватны поставленной цели и вопиют либо о непрофессионализме, либо о недобросовестности составителей. Мало того, что Минобр по традиции решает содержательную проблему сугубо формальными методами, так и методы-то неграмотные. Какое отношение к качеству обучения имеет площадь аудиторий в пересчёте на одного студента? Как можно судить о том же качестве, а тем более об эффективности обучения по среднему баллу по ЕГЭ у поступающих, то есть по параметру входного потока? По-хорошему, менеджеров, допустивших такой публичный ляп, просто увольняют. Но народ у нас добрый, отходчивый. Стоило министру Ливанову быстро-быстро заявить, что никакого окончательного списка неэффективных вузов ещё нет, что с каждым будут благожелательно разбираться и прочее, как негодование тут же пошло на убыль; недели не прошло — и скандал забыт. Так что когда с 1 марта будущего года начнут уничтожать (скажем, сливать с кем надо) солиднейшие вузы не с той площадью на студента или не с тем доходом на сотрудника, не удивляйтесь. Сразу надо было добиваться результата, а не ждать исполнения заранее объявленного расписания отхода поездов.

Всё, что происходит с национальным образованием, страшно важно, но обсуждаемый законопроект имеет важность и на этом фоне исключительную. Известный педагог С. Е. Рукшин рассказывает, как несколько лет назад весьма высокопоставленная американка с возмущением говорила ему: «Россия не настолько богатая страна, чтобы позволять себе широкодоступное хорошее образование». Не знаю, в какой степени кузьминовцы-кондаковцы-асмоловцы и прочие фурсенковцы готовы подписаться под этим утверждением, зато знаю, что обсуждаемый закон быстро избавит Россию от остатков широкодоступного и хорошего. Полезно отдавать себе отчёт в том, что, утратив такое образование, Россия не будет иметь ни малейшего шанса обеспечить его снова. Не думаю, что наша страна согласна заплатить такую цену за сохранность кресел под горсткой модернизаторов образования.

http://expert.ru/expert/2012/45/o-slishkom-dorogoj-rasplate/

Удивленные вожди вялотекущей «дем-нац-шизы»

10 ноября 2012, Сергей Роганов

Философ Сергей Роганов — о том, можно ли считать несправедливым приговор Максиму Лузянину

Первый приговор по «болотному делу»: бизнесмен Максим Лузянин приговорен к 4,5 годам лишения свободы в колонии общего режима за участие в массовых беспорядках 6-го мая, вызвал удивление некоторых радикальных оппозиционеров, да и сам подсудимый был обескуражен. Собственно, удивление сопровождает иных вождей и лидеров протестов неотступно: российская власть, оказывается, существует. И самое главное: не потерпит ни нападок, ни прямых насильственных действий по отношению к своим представителям. И может призвать к ответу за антигосударственные планы, высказывания или призывы к свержению правительства. Одним словом: 91-го года в России больше не будет. Все.

Игры в революции и свержение режимов закончились, о чем, похоже, креативным оппозиционерам еще неизвестно. Или непонятно. Или они просто крутятся по инерции в том же самом кругу противоречий, скандалов, взаимных обвинений. Впрочем, это продолжается с завидной регулярностью уже без малого 20 лет. Узнав о приговоре Лузянину, я неожиданно вспомнил бастующих на Горбатом мосту у Белого дома шахтеров из далеких регионов тогда, в 98-м. Вспомнил этот дружный стук сотнями касок по булыжникам, — люди хотели получить хотя бы какие-то деньги за свою работу на протяжении нескольких месяцев и лет. Не припомню, чтобы кто-то из страстных демократов организовал массовые шествия и митинги протестов в их поддержку. Не припомню, чтобы именно голодающие рабочие и шахтеры стали знаменем массовых оппозиционных действий при полном бездействии той власти.

Ну, удивляться нечему. Вот, Захар Прилепин разразился очередным письмом в адрес борцов в стане гоблинов, и неожиданно напомнил «остроумные» замечания Петра Авена, — мол, не мне оправдываться надо, а люмпенам, за то, что у них ничего нет. Да и Альфреда Коха все с тем же оппозиционным удивлением, мол, что такого ценного в России? Но, собственно, это и есть лейтмотив всех оппозиционных протестов последнего времени, хотим мы это признавать или нет. Что такого ценного в России, чтобы ее нельзя было пинать, трепать, раскачивать, тормошить, гнать в непонятные выси, и, разумеется, презирать, и все только потому, что она не бросается в объятия первому встречному креативному оппозиционеру. Это и есть ответ российского общества подобным гражданам, общества, в котором окрепло, наконец, чувство собственного достоинства: играть в перевороты, по данным ВЦИОМа, не хотят почти 80% российских граждан. Тем более снисходительно, по-московски поплевывать в собственную историю или страну. И уж ни перед кем оправдываться не собираются, ни перед Западом, ни перед своими успешными согражданами.

Дело не в либералах или консерваторах, не в националистах или сексуальных меньшинствах, — главный вопрос настоящего дня заключается совсем не в этих доморощенных глупостях. Именно глупостях, потому что всерьез обсуждать теоретические выкладки или опусы оппозиции невозможно, не признавая одновременно, что либо часть общества просто психически больна, либо кто-то упорно, но теперь уже безрезультатно пытается провернуть сценарий конца СССР. Вопрос дня как раз и заключается в том, что Россия обладает властью, и умением пользоваться этой властью, проводить жесткую внутреннюю политику по отношению к любым попыткам разрушить целостность государства. И клоунаду столичных борзописцев, вроде устроенной Дмитрием Быковым в Казани (он предложил жителям России «привыкать жить с независимым Кавказом, независимой Сибирью, независимым Дальним Востоком» и жить в формате США) не будет допускать, это уж точно. И если Удальцов и Развозжаев должны отвечать за анти-государственные планы, то и лекторы-писатели из Москвы тоже должны отдавать себе отчет и за свои слова, и за свои бесценные идеи.

Конечно, Леонид Радзиховский бесит столичную оппозицию, — еще бы, она-то как раз поднимает любимое знамя политических репрессий и грозится вывести сотни тысяч протестующих на площади столицы и городов, а он настойчиво проводит простую мысль: «Провинциальный пафос «Родина/смерть/Революция» означает одно – саморекламу-в-пустоте…. Предметный разговор взрослых людей поддержат адекватные взрослые люди. Истерику «гибнем, вымираем, спасайте, Революция» поддержит «дем-нац-шиза». Но, собственно разве вся Россия не отвечает на эту саморекламу точно так же, только, возможно не так красноречиво? Разве не это постоянно предлагает президент РФ или не об этом свидетельствует назначение главой думской фракции «Единой России» Владимира Васильева, который, кстати, был в студии телеканала «Дождь» еще на заре болотных бдений?

Успокойтесь, власть не только начинает жестко призывать к ответу за любые попытки разжигания ненужных страстей или организации беспорядков, но еще, опять же к удивлению бравой оппозиции, жестко требовать от своих же структур: последние уголовные дела, которые возбуждены по дедам крупных хищений при подготовке саммита АТЭС или разработке системы ГЛОНАСС. Как бы не брюзжали скептики, но уверен, что это только первые ласточки действительного жесткого упорядочения властной вертикали. И дело здесь не столько в проявлениях массового недовольства, но и в том, что подобные жесткие действия требуют своих внутренних рокировок, а совсем не беспорядочной беготни по улицам, нападение на представителей силовых ведомств или разгрома туалетных кабинок во время массовых акций протеста.

Кстати, механизм воровства 6,5 млрд руб при разработке ГЛОНАСС был предельно прост: перевод средств на счета двух подконтрольных топ-менеджменту структур, после чего выводились через фирмы-однодневки. Работали одни, а деньги крутили другие структуры. Знакомо, правда? А в этих фирмах и структурах работали кто? Кто непосредственно реализовывал хищения? Жители далеких сибирских деревень и городков? А во Владивостоке бюджет саммита АТЭС разворовывали жители рязанских деревень, не иначе. Они же организовывали формы-однодневки и переводили средства на нужные счета. И так куда ни ткни.

То-то и оно. Флагами размахивать или Россию пинать – дело нехитрое. А копни поглубже, то чуть не все одним миром мазаны. Только и остается, что воскликнуть вслед за Андреем Макаревичем: «пока мы не перестанем унижать и грабить друг друга, тащить сами у себя, пока не научимся любить и уважать себя и окружающих — никто и ничто нам не поможет. Ни господь бог, ни патриарх, ни координационный совет. Даже Путин».

http://izvestia.ru/news/539358

Ирина Прохорова: нужно спокойнее относиться к новым технологиям и не ожидать от них спасения человечества

Журнал «Коммерсантъ Деньги», №45 (902), 12.11.2012

Что отличает культурного издателя и какая польза от Красноярской ярмарки книжной культуры (КрЯКК), ее организатор и книгоиздатель рассказала корреспонденту «Денег» Наталье Степаненко.

«Кризис — в отсутствии индустрии»

Красноярская ярмарка книжной культуры проводится уже шестой год подряд. Могут ли такие проекты существовать без весомой финансовой поддержки?

— КрЯКК полностью организуется и субсидируется фондом Михаила Прохорова. Это в чистом виде благотворительная акция. Если ярмарка разовьется настолько, что станет частью культурной жизни, то потом, может быть, это перейдет в коммерческий проект. Но эта ярмарка возникла не просто из благих побуждений, а как фундамент благотворительной стратегии фонда. Красноярск в этом смысле очень показательный город для нашей страны — это объединение крупного индустриального центра и образовательного. У нас таких городов довольно много, и их проблема в том, что нет нормального доступа к культуре, полноценного культурного обмена. Это разорванное информационное пространство. Что-то концентрируется в Москве и Петербурге, кстати, все равно фрагментированно, но, по крайней мере, там можно пойти в книжный магазин и купить хорошую книгу. Здесь же — полная катастрофа, как и вообще по всей стране. Качественных книг нет, театры долгое время вообще не приезжали — разрушился театральный обмен, то есть полная капсуляция регионов и стагнация культурной жизни. Таких площадок почти нет, общество ведь тоже фрагментировано. Задача фонда — поддержка местных культурных сообществ. Когда мы начинали эту ярмарку, то слышали бесконечный поток стереотипов: все перестали читать, бездуховность, потеря ценностей, потеря здоровья нации и вся эта, простите, идеологическая шелуха, вышедшая из советского опыта. Эта ярмарка с первого года показала, что мифы возникли абсолютно на пустом месте. Как только появилась площадка, мы увидели ту самую новую интеллигенцию, хотя шесть лет назад и не было такого термина. Я всем рассказываю — самый большой культурный шок для меня был, когда на первой ярмарке ко мне подошли девушки и сказали: «Мы не знали, что нас так много». Человек, существуя, читая, думая и не находя места встреч с такими же, как он, считает себя последним идиотом, читающим книги. А выясняется, что таких людей много.

В России выходит более ста тысяч наименований книг в год, вместе с тем мы постоянно слышим о системном кризисе российского книгоиздания. Откуда такое противоречие?

— Кризис не в издателях. Издатели как раз работают замечательно. Кризис — в отсутствии индустрии. Книжки издавать бессмысленно, если вы их не можете продать. Это уже не книга, а так, кунштюк. Можно и для себя при помощи новых технологий сделать книжку в одном экземпляре — читайте себе на здоровье. Но книга как продукт нуждается в циркуляции. За двадцать с лишним лет независимого книгоиздания у нас так и не появилась нормальная система распространения. В Москве и Петербурге мы сами на себе носим книжки в ближайшие магазины. Отсутствуют библиотеки, которые должны быть главными покупателями. До сих пор библиотеки не интернетизированы. Проблема-то в чем: не сложно купить и поставить «железо», но нужно еще обучить людей, а для этого необходим приток молодых специалистов в библиотеки. Средний возраст библиотекаря — 65 лет. Мы производим, читатель жаждет получить книги, а сделать это невозможно. Знаете, любить книгу недостаточно, нужно уметь сочетать это с правильным менеджментом. Книжные магазины закрываются не от того, что нет читателя, а от того, что плохо функционируют. Это старорежимные предприятия. У нас общество до сих пор такое: если мы духовные и любим книги, презренный менеджмент — это не для нас. Тогда менеджмент рекрутируется из людей, которые ничего не смыслят в книгах, и мы видим товароведов и менеджеров книжных магазинов, которые говорят: «Чо?» И это большая объективная проблема. Количество культурных издателей уменьшается, нет их воспроизводства. Я вижу, как остатки генерации моих издателей (самый мощный всплеск их активности был в начале 1990-х) исчезают. Кто-то уехал, закрыл, не выдержал…

Не так давно у вас в издательстве вышла книга Андрея Шифрина «Легко ли быть издателем» о том, как международные концерны уничтожают независимое книгоиздание…

— Это переиздание. Она у нас вышла десять лет назад и стала в некотором смысле священным писанием для многих культурных издателей. Шифрин написал о том, что было американской действительностью, но очень быстро стало российской. Это была настолько важная книга, что десять лет спустя мы ее опубликовали, и она была воспринята как новое произведение. Потому что, когда мы ее издали в первый раз, для общественности, как и для многих издателей, она казалась неактуальной — «это у них в Америке, а у нас другие проблемы». И выяснилось, что сегодня мы подошли к тому барьеру, когда она оказалась абсолютным бестселлером. Главный смысл книжки Шифрина — коммерциализация книжного дела, когда исчезает слой культурных издателей, которые работают не на прибыль. И когда они исчезают, происходит стагнация всей отрасли и общий культурный провал. Механизмы в каждой стране могут быть разные. В Америке это было поглощение крупными изданиями маленьких. В России немножко по-другому. У нас издательства маленькие погибают не потому, что их поглотили АСТ или ЭКСМО, а потому, что не созданы условия для их выживания,— страшные арендные платы, кошмарные налоги, коррупционный механизм принятия решений и так далее.

Вы сами возглавляете небольшое независимое издательство — «Новое литературное обозрение». Легко ли быть издателем в России?

— Книгоиздание не полагает главным критерием исключительно прибыль. В отдельных секторах это действительно так работает, но в культурной индустрии есть много разных ниш, где количество денег не определяет ничего. Культурное книгоиздание всегда было во многом миссией, а не только бизнесом в грубом смысле этого слова. Да, 2-3% прибыли в год — это считается замечательно, это позволяет издательству продолжать деятельность. Если же издатель ставит себе задачу получать 15-20%, он должен понимать, что попадает сразу в развлекательный и коммерческий сектор. Но недаром же за века существования книжного рынка возник огромный континент благотворительности. Потому что большое количество культурных инициатив может выживать на рынке только при поддержке грантов. Это никак не противоречит рыночной системе, это инвестиция в будущее. И то, что сейчас субсидируется, не важно — государственные или частные это гранты, когда-нибудь станет массовой культурой. Массовость неистребима, и с ней бессмысленно бороться. Советская власть, которая пыталась с ней бороться, напоролась на это: у нас был, простите, масс-маркет, только страшно идеологический — развлекательного не хватало. Все интеллектуалы под подушкой держали детективы и с тем же успехом читали Солженицына. Так что мы сейчас оставим масс-маркет. Он себе существует и существует. Проблема в том, что без масс-маркета и без высокой литературы не существует рынка. Они должны быть вместе, но в правильных пропорциях. Что сегодня изысканное чтение, завтра будет печататься в пейпербеках (paperback edition — карманное издание в мягкой обложке.— «Деньги»).

«Бумага по-прежнему лучший хранитель информации»

На ваш взгляд, является ли электронная книга вызовом традиционному книгоизданию?

— У нас это все сейчас в зачаточном состоянии, и непонятно, как будет реструктурирована система книгоиздания с появлением новых технологий, которые, конечно, нельзя игнорировать. Издатель, возможно, это такая переходная фигура. Но издатель — это навигатор в современном мире. Он выбирает из хаоса предложений, структурируя его в космос, выстраивая свою стратегию. И неважно, будет ли он это делать с печатными рукописями или просматривать электронные версии. Мы ведь о чем беспокоимся — не о производителе, а о потребителе. Чтобы люди получали хороший контент наиболее доступно и удобно. Если это разовьется у нас в прозрачную систему скачивания — это будет большое спасение для культурных издательств. У нас часть продукции — это гуманитарная литература для университетов, и мне все равно, в каком виде она дойдет до студентов. Я была бы счастлива минимизировать количество потраченной бумаги. Тем не менее бумага по-прежнему лучший хранитель информации. Электронные носители хороши для быстрого чтения, но если вы хотите долгие годы это держать, вы должны купить бумагу. Она у вас простоит лет пятьдесят, а носители изменятся, и старые вы уже прочесть не сможете. Бумага имеет колоссальный ресурс, лучше пока ничего не нашли. Появление планшетов, которые позволяют делать разворот, и вы его листаете,— это же имитация книги, просто это удобно для чтения. Технологии вторичны. Но мы все время ведем пустые разговоры — электронная книга, неэлектронная книга… Меня беспокоит, что будет закачиваться в электронную книгу.

Даже если все условия будут созданы, аудитория не сможет воспринять контент, если к нему не готова…

Ярмарка почему важна? Тактильное ощущение книги. Люди приходят и покупают то, что они никогда не купят в сети, потому что в сети вы покупаете то, что уже хотите. Должен быть найден адекватный механизм поиска текста и знакомства с ним, который заменяет, если тут можно говорить о замене, непосредственное общение. Мне кажется, нужно спокойнее относиться к новым технологиям и не ожидать от них спасения человечества. Я вообще большой поклонник гаджетов и современных технологий и сама активно ими пользуюсь. Когда мировые библиотеки будут структурированы таким образом, что появится единая база данных, это будет невероятный прорыв в интеллектуальной жизни. Знаковым является появление зарубежных баз данных, где вся информация из журналов, в основном англоязычных, собирается воедино: appska, Jstore, Project MUSE — все эти базы данных закупают библиотеки. Долгие годы научные издания моего типа были убыточны, и вдруг в электронном виде они стали коммерчески выгодными, намного выгоднее, чем электронные книги. Количество скачиваний отдельных статей возросло в десятки раз.

А как быть с пиратством?

— Пиратство — вещь безобразная, и оно существует все двадцать лет российского книгоиздательского бизнеса. Еще в начале 90-х годов огромное количество непонятных фирм издавало бестселлеры. Какое-то бедное издательство купило права, перевело издание, выпустило его, и вдруг — стотысячный тираж где-то за Уралом «шлепнули» и исчезли. В этом смысле ничего нового здесь нет. Мы все время отлавливаем наши книжки на каких-то темных сайтах. Пишу письмо: ребят, снимите — они снимают, но книжка появляется в другом месте. Но проблема не в пиратах, а в агентствах, которые занимаются вопросами продажи. Они все непрозрачны, и издатель не может отследить количество скачиваний. Это психология временщиков. Люди не готовы инвестировать в будущее. Если ввести прозрачность, я соглашусь и на небольшой процент, но я буду видеть, как дело развивается. Меня беспокоит, что в начале 90-х годов, пока это все поднималось, с распространением культурной продукции было лучше. Существовала дюжина маленьких книжных магазинов, которые распространяли основную культурную продукцию,— начиналось все с магазина «19 октября», система О.Г.И. появилась в Москве, в Питере… Была куча книгонош — интеллигентных молодых людей, которые мешками таскали книги в провинцию. В совокупности их было довольно много. Как бы смешно ни звучало, это была довольно гибкая система, сейчас гораздо хуже.

«Это такое приключение: делаешь книжку и ждешь — что же с ней будет?»

Кто же должен заниматься распространением — издатели, государство, магазины?

У издателей, которые выпускают культурную литературу, даже если мы соберемся все вместе, все равно денег не хватит на распространение, на открытие сетей — это же не один магазин. Как-то мы попробовали открыть свой магазин при издательстве, где продавалась бы только наша литература. Для получения разрешения вызвали пожарника, тут же оказалось, что какие-то неправильные условия, говорит — дайте денег, потом пришла санэпидстанция, и так далее. Когда мы подсчитали, сказали: знаете, ребята, до свидания! Даже это невозможно сделать, и потом, издатель не должен этим заниматься, это отдельная сфера деятельности.

При этом государство пока тоже не справляется с этой задачей.

— Оно, может, и хочет, но проблема нашего государства не в том, что там все злоумышленники — есть масса порядочных и вменяемых людей. Просто государство понимает помощь как изобретение — не поиск, не координацию действий, когда многие инициативы доходят до государства, а оно их поддерживает. Государство само пытается генерировать все идеи. Как известно, инициативы невозможно изобрести сверху, они прорастают сами. А у нас получается, что бюрократическая система заменяет реальный креатив. Это такой эксперимент, когда опыт разных стран, вырванный из контекста, внедряется у нас и получается либо монстр Франкенштейна, либо вкачивание денег в мертвую структуру. При этом есть живые издатели, которым никто не помогает.

Существуют различные институты, например Книжная палата, которые по идее должны аккумулировать необходимую информацию о том, что происходит в книжном мире…

— Вы пробовали когда-нибудь получить у них хоть какую-нибудь детализированную справку? В 2003 году меня пригласили прочитать доклад о состоянии отечественного книгоиздания. Первое, что я сделала,— написала в Книжную палату ряд вопросов. Пришел ответ — маленькая табличка: переводной литературы в этом году столько-то, отечественной — столько-то, фикшен, нон-фикшен… Я говорю, а нельзя ли поподробнее: количество переводной литературы по языкам, по жанрам… Отвечают — у нас таких цифр нет.

Спрашивается: зачем тогда посылать им обязательный экземпляр?

— Нам не жалко, пускай, но это должна быть какая-то база данных, в свободном доступе, это должна быть открытая информация. Я не хочу винить данную организацию в чем-то плохом. Просто рассказываю, как неэффективно работает вся система, которая призвана давать информацию и облегчать жизнь читателям и издателям. Значит, нужно либо модернизировать эти службы, либо давать гранты частным агентствам, которые будут действовать лучше.

Сейчас по всему миру наблюдается повальное снижение тиражей. Это кризис, или просто книги стали точнее находить своего читателя, и излишек тиража стал не нужен?

— Это может говорить о разном. Любой экономический кризис сразу влияет на тиражи. Периодически меняется читательский спрос, причем всегда неожиданно. Поэтому многие компании строят свою стратегию на тиражировании каких-то определенных книг, какое-то время это дает замечательный результат, а потом вдруг — провал. Это загадка, которую никто не может разгадать. Говорят же, что книга имеет свою судьбу. Никогда издатель не может предсказать успех книги. Можно делать все абсолютно правильно, а книга не идет, ну хоть ты тресни. А иногда книга попадает в систему читательского спроса и без всякой рекламы становится бестселлером. Поэтому это самое увлекательное, это такое приключение: делаешь книжку и ждешь — что же с ней будет?

А что прогнозы, они оптимистичны?

— Как говорится — знала бы прикуп, жила бы в Сочи. Сейчас мы можем говорить — какой кошмар! А потом окажется — произошло что-то, что изменило впоследствии всю картину. Как издатель я должна быть оптимистом. Я вижу новый этап развития общества, новую социальную деятельность — видимо, новое поколение вышло на арену жизни. И я могу им только посочувствовать, ведь им придется решать проблемы, которые должны были решить мы. Наша задача — пытаться делать то, что мы можем делать, отстаивать площадки. Ведь это наши последние бастионы. Не надо недооценивать маленькие дела, именно они составляют фундамент. Кирпичик к кирпичику.

http://www.kommersant.ru/doc/2056832

Силой устроить рай на Земле 

Михаил Швыдкой 07.11.2012,«Российская газета» — Федеральный выпуск №5929 (256)

Для каждого гражданина России Октябрьский переворот 1917-го — неотъемлемая часть его жизни. Подчеркну особо, не его истории, не его минувшего существования только, но именно сегодняшней, перетекающей из прошлого в будущее, жизни. Октябрьский переворот, его последствия в коллективном сознании и в коллективном бессознательном российского общества, да и в самом социальном бытии России, пронизывают каждого из нас. Историческая неизжитость большевизма занимает немало страниц в истории болезни современной России. Она скверно поддается лечению и обладает удивительной способностью к регенерации.

Но и сейчас мне кажется, что когда-то я жил в счастливое время в счастливой стране, где споры о путях развития социализма были по существу спорами о нашей личной жизни. Мы мечтали о социализме с человеческим лицом. С годами поняли, что в реальности все отдельно, — человеческие лица, социализм, капитализм и все их производные с добавлением разных непонятных слов.

Жажда социальной справедливости — вовсе не российское изобретение. И даже не христианское откровение. Фракиец Спартак не был русским человеком, а Робеспьер — христианином. Мечты об утраченном рае равенства и свободы, а не только изъятие прибавочной стоимости у трудящихся масс, выводили людей на площади в самые разные времена, — удавшиеся бунты, как известно, называли революциями. В нищете люди грезили о великом будущем, которое могло называться по-разному, но в котором каждый жил в согласии с другими, где люди могли реализовать свои таланты и получать за них достойное вознаграждение: не деньгами, разумеется, а теми общими благами, которые они же сами распределяли на свои нужды. «От каждого по способностям, каждому по потребностям», — эта нехитрая марксистская мысль кружила головы не одного поколения обездоленных, униженных и несытых людей, которые решили силой устроить рай на земле. В. Ленин настаивал на том, что текущий политический момент осенью 1917 года предполагает лишь насильственное свержение существующей власти. Большевистские устроители рая требовали крови — и она пролилась, залив всю Россию.

Простые слова: «Мир хижинам — война дворцам!» были понятнее и ближе, чем любые рассуждения о свободе, равенстве и братстве. Земля и мир были важнее крестьянской России, чем свобода слова и всеобщее избирательное право. Но, несмотря на конкретный прозаизм интересов, несмотря на бессмысленное озлобленное варварство революционной толпы, с яростной скорбью запечатленное не только Иваном Буниным, но и Максимом Горьким, нельзя не признать, что Октябрь 1917-го пробудил невероятную творческую энергию масс, мечтающих переустроить мир. Рай на земле — это ведь задача для богоравных, для новых демиургов, которые дерзают превратить свою волю в материально осязаемые ценности человеческого бытия. Увлеченные этой демонической целью, попадая в ловушки смыслов, революционные художники мечтали изменить мир, одухотворив его безмерностью творческих усилий. В своем знаменитом труде «О Великой Утопии», опубликованном в 1920 году, Василий Кандинский писал: «Перед великой необходимостью сметаются и преграды. (…) Искусство всегда идет впереди всех других областей духовной жизни. Вчера безумная «идея» становится сегодня действенной, а завтра из нее выливается реально-материальное».

Можно как угодно критически оценивать революционный порыв художников, тех, кто отдал свой гений служению Великой Утопии, — но не их воля определила историческое развитие России. «Слабое звено» империализма, поверженная Российская империя, в руках большевистской партии оказалась пространством кровавого эксперимента, лагерного коммунизма, пожирающего своих детей в невиданных ни до, ни после него количествах. Цена сталинской модернизации оказалась непомерной, как и цена Великой победы с фашизмом. Советский Союз за всю историю своего существования сохранялся, жертвуя десятками миллионов наших сограждан. И лишь в годы Великой Отечественной эта непомерность была хотя бы отчасти оправдана тем, что речь шла о судьбе не идеологизированного государства, но о сохранении нации. Большевизм в конечном счете обескровил страну. Нынешний демографический провал — это ведь не только результат трагических 90-х годов прошлого столетия, это и расплата за безрассудность по отношению к собственному народу в ХХ веке.

История, как известно, не знает сослагательных наклонений. «О, как жила бы наша страна, если…» При подобных восклицаниях лучше промолчать. Потому что — как ни парадоксально — наше многознание даст не лучший ответ. Ведь уже в 1918 году даже проницательно трезвый Иван Бунин, который ведал о всех темных безднах дореволюционной России, писал: «Наши дети, внуки не будут в состоянии даже представить себе ту Россию, в которой мы когда-то жили, которую мы не ценили, не понимали, всю эту мощь, сложность, богатство, счастье…» Впрочем, мы и сейчас плохо ценим и мало понимаем. И почему эта мощь не устояла перед кучкой заговорщиков, которые не надеялись на то, что надолго удержат власть?

В Октябре 1917-го мы вошли в новый виток истории с тяжелейшей родовой травмой, которую трудно избыть и по сей день. Большевики окончательно обесценили человеческую личность, едва вырвавшуюся из пут крестьянской общины, назначив кумиром обезличенную коммунистическую государственность. Именно поэтому прощание с большевизмом для меня означает возвращение к человеку. И, поверьте, я не знаю его имени.

http://www.rg.ru/2012/11/07/shvydkoy.html

Кому нужны мудрецы?

Михаил Швыдкой: Устроителей научных форумов интересуют политические дивиденды

17.10.2012, 00:30″Российская газета» — Федеральный выпуск №5912 (239)

Октябрь и ноябрь — время бесконечных форумов, конгрессов, семинаров и «круглых столов», которые обсуждают самые разные вопросы — от мирового экономического кризиса до размножения личинок стрекоз в грядущий ледниковый период. Их проводят под эгидой ООН и бесчисленный ооновских организаций, по инициативе Евросоюза и Совета Европы, лиг арабских, тюркоязычных, исламских, асеановских и африканских государств, под патронатом монархов и президентов, премьер-министров и мэров, различных фондов и корпораций. Десятки, а то и сотни тысяч людей, известные всемирно и локально, прославившиеся публичными выступлениями и профессиональными достижениями, они ездят с конгресса на конгресс, с большим или меньшим успехом завораживая аудиторию трагическими или оптимистическими пророчествами.

Устроители форумов ведут борьбу за качественный состав подобных собраний, одни знаменитости притягивают других. Этим атмосфера любого серьезного конгресса отличается от обыденной жизни, на одной панели могут выступать люди, которые неприязненно относятся друг к другу, отчего дискуссии становятся еще более привлекательными. На все эти мероприятия тратят немалые средства, что порождает дежурные вопросы журналистов, которые любят представительствовать от лица налогоплательщиков: «Мол, во что эта говорильня обошлась?».

Впрочем, нередко приходится выкладывать свои средства для того, чтобы стать равноправными членами высокого собрания. Так происходит, к примеру, на ежегодном Экономическом форуме в Давосе, где возможность присутствия и участия в дискуссиях становится своего рода профессиональным знаком качества.

Но так или иначе, у здравомыслящего обывателя эти многочисленные собрания вызывают неизменное подозрение: «Кому все это нужно?» Существует множество ответов на этот вопрос. Постараюсь ответить хотя бы на некоторые из них. Общеизвестная история Давосского форума доказывает, что верно выбранная тематика и стратегия развития превращают частную инициативу не просто в доходное, но и в высшей степени престижное мероприятие, где вырабатывается общемировая экспертная оценка текущего экономического момента и прогнозы на будущее. Мало известное еще несколько десятилетий назад швейцарское местечко на время проведения Форума становится одной из экономических столиц мира, что приносит немалые доходы — как организаторам Форума, так и обитателям Давоса. Но все же значительно чаще устроителей интересуют политические дивиденды, которые впоследствии, впрочем, неизбежно оборачиваются экономическими. Впрочем, подобные результаты приносят не только финансово-экономические собрания. Когда на недавно прошедшем Втором международном гуманитарном форуме в Баку на сцену для участия в дискуссии поднимались десять бывших президентов различных европейских государств или одиннадцать лауреатов Нобелевской премии по физике, экономике, химии, то это не просто повышало интеллектуальный накал обсуждения, безусловно, важных гуманитарных проблем современного бытия. Форум в Баку, открывшийся речью Ильхама Алиева и присланным из Москвы приветствием Владимира Путина, собрал многих представителей мировой интеллектуальной элиты. Такое событие для Азербайджана — это прежде всего утверждение своего далеко не регионального значения. Так же как для Еревана в нынешнем году было принципиально важно выиграть титул мировой книжной столицы, которую он получил в связи с 500-летием армянского книгопечатания. Акции подобного рода, безусловно, улучшают образ страны и ее руководства в мировых СМИ, что способствует интересу потенциальных зарубежных инвесторов.

И для Туркменистана было весьма привлекательно провести 7-й Форум научной и творческой интеллигенции СНГ, который вчера завершился в Ашхабаде. Этот Форум собрал беспрецедентное количество участников — 11 стран СНГ, Грузия и страны Балтии были представлены выдающимися деятелями культуры, науки, образования, спорта. В определенной степени это связано с пониманием новой роли гуманитарного сотрудничества на постсоветском пространстве, но в не меньшей степени с возрастающим интересом к жизни современного Туркменистана, который все чаще использует мероприятия такого рода для демонстрации своей открытости. Об этом говорил, в частности, выступая на открытии Форума, и Президент Г. М. Бердымухамедов.

Повторю еще раз, вкладывая средства в проведение крупных интеллектуальных мероприятий, устроители возвращают их сторицей — и в политическом, и в экономическом смыслах.

Разумеется, звезды, вроде известных нобелиатов, таких, к примеру, как химик Ахмед Зевайл, физик Дэвид Д. Гросс или экономист Роджер Б. Майерсон, способны сделать осмысленной любую площадку. Но все же значительно лучше, когда у высокого интеллектуального собрания есть важная цель, требующая обсуждения сложных проблем. Некая сверхзадача, которая заставит современного человека остановить свой стремительный бег и задуматься над происходящим. Собственно говоря, для этого и собираются все эти многочисленные интеллектуальные посиделки. Современному человеку, живущему в мучающих его потоках информации, кажется, что он в курсе всех важных событий. Но на самом деле информированность и понимание — это весьма различные понятия. На высоких собраниях мудрецов и вырабатывается столь драгоценное понимание самых сложных проблем. И это понимание помогает миру не сорваться в пропасть. Право же, за это стоит платить деньги.

http://www.rg.ru/2012/10/17/shvydkoy.html

Мы что, Жюль Верны, что ли?

Вся правда о ненаучно-фантастических вопросах, возникающих из ниоткуда и исчезающих в никуда

2012-10-04 / Вардван Варткесович Варжапетян — писатель.

 В давние времена поразил меня случай в троллейбусе.

На передней площадке, крепко держась за поручень, шатался пьяный. Не выходил, только всем мешал.

На одной из остановок с передней площадки вошел человек в толстых очках, в соломенной шляпе (лето было), в тенниске, в парусиновых брюках, в сандалетах. Не вышел, а вошел, чем нарушил правила проезда.

Пьяный изумленно воззрился на него и, сильно качнувшись, грозно спросил:

– Ты по какому праву вошел с передней площадки? Ты что, Жюль Верн, что ли?

Мне и сейчас весело от того вопроса.

Другой случай.

Я нечаянно обнаружил в архивных делах, в дневнике какого-то поручика, подробное описание полковых учений. Среди прочего там говорилось вот что.

Лил дождь, продрогший поручик зашел обсушиться к землемеру. Тот велел прислуге просушить и вычистить шинель и сапоги, угостил гостя горячим чаем с ромом и вдруг робко попросил об одолжении.

Дальше боюсь испортить пересказом то, что записал поручик в дневнике.

«– Рад исполнить, если можно.

– Можно-с, очень можно-с!

– Да что можно-с-то?

– Извольте видеть… Вот что-с. Я очень любопытен, так извольте мне измерить у вас рот.

– Как измерить? Что такое?! – Я решил, что землемер допился до горячки.

Чеботаев (другой поручик. – В.В.), натешившись моим нелепым видом, объяснил, что сей естествоиспытатель у всех знакомых измеряет вместимость рта.

– Да как же и чем измерить?

– Водою. Вы возьмете воды, сколько уместится во рту, опростаете в эту чашку, а я потом свешаю. У меня на это и весы аптекарские.

Тут я захохотал.

– Помилуйте, да зачем вам это?

– Как же-с? Ведь надо знать пределы человеческие».

Знать пределы – неодолимое желание. Едва родившись, человечек тащит в рот все, тянет пухлые ладошки ко всему.

У меня есть друг Николай Кондратьевич Федоров. Разбившийся о землю летчик. Много его оперировали, переломанные кости заново соединяли железными штырями, долго лечили и выписали домой закованным в сплошной гипсовый панцирь. А у него родился сын – Вовка (со временем он стал выдающимся парашютистом, абсолютным чемпионом мира).

И вот Вовка ползает, елозит по полу. И тянет руки к раскаленной спирали обогревателя.

Отец кричит ему:

– Нельзя!

Но дитя же! Не понимает.

– Нельзя! – отчаянно кричит Николай. А двинуть не может даже пальцем. Колода гипсовая. Только криком может остеречь ребенка.

И случилось то, что должно было случиться. Вовка сильно обжег пальцы, горько заплакал.

Зато потом, когда отец говорил «нельзя», мгновенно страшился делать то, чего нельзя.

Народ наш в чем-то самом главном – несмышленыш. Глухой к остережениям истории и всего человеческого опыта.

«В противоположность всем законам человеческого общежития Россия шествует только в направлении своего собственного порабощения и порабощения всех соседних народов» (Петр Чаадаев).

И что? Думаете, государь приблизил человека, умудрившегося в замороженной России стать – в одиночку! – общественным мнением? Николай I велел официально, через газету, объявить Петра Яковлевича Чаадаева безумцем.

Подобное случалось и в Европе. И принца Датского считали безумцем. Но его «Быть иль не быть – вот в чем вопрос» стало такой точкой сжатия и взрыва, из которого родилась, по сути, новая цивилизация, нравственный европеизм. Новые отношения между людьми.

А главный наш вопрос?

«Кто виноват?»

«Что делать?»

«Зачем вы, девушки, красивых любите?»

«Кому на Руси жить хорошо?»

«Отчего люди не летают так, как птицы?»

Нет. Нет. Нет. Нет. И нет.

Помните, как начинает Гоголь «Мертвые души»?

В губернский город NN вкатила бричка Чичикова. Два мужика наблюдают за событием.

Почему Гоголь обозначает их национальность («два русские мужика, стоявшие у дверей кабака против гостиницы»), для меня – неразрешимый ребус. А кем же еще они могли быть? Французами, немцами, китайцами?

Но еще загадочнее вопрос, который их, должно быть, не первый год занимал.

«Вишь ты, – сказал один другому, – вон какое колесо! что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось, в Москву или не доедет?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Казань-то, я думаю, не доедет?» – «В Казань не доедет», – отвечал другой».

Самое интересное в этом диалоге для меня вот в чем: что, по мнению мужиков, должно случиться? Что именно?

Война?

Землетрясение?

Холера?

Конец света?

Был у меня дядя. Жил в Уфе, но каждый год хоть на несколько дней наезжал в Москву. Не родную сестру повидать (ни разу не привез ей гостинчика), а купить нужное семье и по хозяйству.

Мама жарила ему с утра чугунную сковороду мяса с картошкой, ставила бутылку водки, граненый стакан, нарезала черный хлеб и смотрела, как он не спеша пьет и ест. И годами, я чувствовал, мучает ее какой-то вопрос, который она никак не решится задать брату.

Но однажды решилась.

– Павел, все хочу спросить тебя. Почему ты столько лет ни одного письмеца не прислал с фронта нашим родителям? Они ведь так и померли, не зная… Думали, что убитый.

Дядя Паша отложил ложку, которой доскребал прижарки со сковороды, и с искренним недоумением ответил маме:

– Наськ, а чё писать-то?

А в Красную армию Павла Петровича забрали в 1938-м, отвоевал он три войны: с финнами, германцами, японцами. Демобилизовали его в 46-м.

Полвека прошло с того дня, как моя мама задала дяде Паше вопрос. А я все думаю: что должно было случиться, чтоб Павел Петрович написал родителям письмо? Что именно?

«В Москве, – язвил Петр Чаадаев, – каждого иностранца водят смотреть большую пушку и большой колокол. Пушку, из которой стрелять нельзя, и колокол, который свалился, прежде чем зазвонил. Удивительный город, в котором достопримечательности отличаются нелепостью…»

Такая же нелепость отличает русские вопросы. Они в принципе не разрешимы.

Но потому-то нам, наверное, так интересно задавать их из века в век.

http://www.ng.ru/style/2012-10-04/8_truth.html

Ноты и льготы

Михаил Швыдкой: В неволе и на свободе культура дает разные результаты

03.10.2012,»Российская газета» — Федеральный выпуск №5900 (227)

«Я вернулся в подразделение. В столовой только Яков, мальчик-еврей, подобранный Бором, играл на пианино. (…) Он играл Моцарта, andante одной из сонат, сердце у меня защемило… Якову было двенадцать; он украсил бы любой концертный зал Европы. (…) Вскоре с Яковом произошел несчастный случай: он ремонтировал с Бауэром машину, плохо установленный домкрат упал, и мальчику раздавило руку. (…) «Так он больше ни на что не годен», — решил Блобель и отдал приказ ликвидировать Якова». Это цитата из романа «Благоволительницы» Джонатана Литтела, выдающегося французского писателя американского происхождения, за этот роман в 2006 году он получил Гонкуровскую премию. Он написан как монолог эсэсовца Макса Ауэ, который занимался «окончательным решением» еврейского вопроса и многими другими вопросами, которые возникали в лагерях смерти во время Второй мировой войны. «Благоволительницы» заслуживают отдельного серьезного разговора, сегодня я вспомнил о нем по вполне конкретному поводу — в нем часто рассуждают о музыке. Макс Ауэ тоже большой любитель музыки, как и многие его сослуживцы. Различающие Баха и Бетховена, читавшие Гете и Шиллера, знакомые не только с произведениями Ницше, но и с трудами Канта. Что не мешает ему — как и его коллегам — с бюрократической педантичность решать проблемы жизни и смерти ни в чем не повинных людей. Чем больше в минувшие дни и недели говорят о культуре, тем чаще я вспоминаю этот роман Литтела. И не должен бы, но ничего не могу с собой поделать. Просто не исчезает опасение, что на культуру возлагают надежды, которые она одна не сможет оправдать.

В высшей степени отрадно, что впервые за последние пять лет В. В. Путин провел в Кремле заседание обновленного президентского Совета по культуре. Это сразу дало новый импульс дискуссиям о роли культуры в обществе, об ответственности государства перед гражданами и перед культурой. Равно как и об ответственности создателей культурных ценностей перед «городом и миром». Идеи, высказанные главой государства, стали, в частности, предметом обсуждения на втором Международном культурном форуме «Культура и развитие» в Ульяновске. Надо отдать должное ульяновскому губернатору С. И. Морозову, который последовательно и небезуспешно стремится превратить свою область в пространство творческих озарений.

Не знаю, получит ли культура достаточное финансирование в бюджетах грядущих лет или ее по прежнему будут финансировать по остаточному принципу, для решения подобных вопросов нужны политическая воля и мощное бюрократическое лобби. Но сам факт, что впервые в нашей истории лидер государства предложил рассматривать культуру не как отрасль, а как всеобъемлющий феномен, пронизывающий все сферы человеческой жизнедеятельности, имеет принципиальное значение и для развития культуры, и для формирования общества. Забота о культуре — это не только и не столько забота о профессиональных институциях и об отдельных творцах, но прежде всего забота о духовном и душевном качествах общества и граждан его составляющих. Ведь в конечном счете деградирует не сама культура — с Чайковским, Чеховым или Кандинским ничего дурного произойти не может — деградирует публика, которая оказывается неспособной воспринимать сколько-нибудь сложные художественные произведения, которая требует развлечений все более низменного свойства.

Не надо лукавить, профессиональным экспертам более или менее понятно, что нужно делать сегодня, чтобы лет через десять-пятнадцать мы смогли помочь нашему обществу хотя бы частично излечиться от душевной и духовной неразвитости, которая способствует пробуждению самых низменных и примитивных страстей. Необходимо заново сформировать систему эстетического воспитания в дошкольных учреждениях, общеобразовательных школах и вузах, в целом гуманизировать все образовательные программы. Важно расширить и сделать доступным дополнительное образование, там, где это целесообразно, соединив его с общим. Нужно создать всю возможную систему правовых льгот и преференцией для хранителей и создателей национальной материальной и нематериальной культуры, включая современное законодательство о благотворительности. Особой заботой должно стать сохранение российской системы профессионального художественного образования, до сей поры одной из лучших, если не лучшей в мире. Наконец, нужно оберегать свободу творчества и свободный доступ граждан к творчеству, те конституционные нормы, которые в равной степени важны творцам и любителям искусства. Нужна только воля государства и желание граждан.

Только не надо думать, что культура сама по себе сможет сделать жизнь прекрасной и добродетельной. В неволе и на свободе она приносит различные общественные результаты. Ее отношения с обществом и государством невероятно сложны. Она не в состоянии спасти мир, она способна лишь изменить людей, которые могут спасти мир, а могут и его разрушить. Это во многом зависит от смыслов, которые преобладают в социальной жизни. Эти смыслы зависят от уровня и качества культуры, но, увы, не только от них. Не случайно Наполеон, еще двести с лишним лет назад прервав Гете, размышлявшем о роли рока в человеческой жизни, сказал: «Политика и есть судьба».

Моя бабушка вспоминала, что ее отец, мой прадед, одесский портной, даже перед войной говорил, что «немцы — культурные люди». Они расстреляли его вместе с моей прабабушкой около его дома, на улице Бебеля, на глазах у его соседей. И вовсе не потому, что трое их сыновей воевали с фашистами в рядах Советской Армии.

http://www.rg.ru/2012/10/03/noty.html

Портфельная эволюция

Валерий Выжутович: Госаппарат в России реформированию не поддается

28.09.2012,»Российская газета» — Федеральный выпуск №5897 (224)

В госаппарате намечается очередной секвестр. Минфин предлагает сократить технический персонал: секретарей, делопроизводителей, архивариусов, сотрудников административно-хозяйственных служб и бухгалтерии…Они будут лишены статуса госслужащих и переведены на срочные контракты. Это станет первым этапом программы «Совершенствование системы материальной мотивации государственных служащих». Реализация второго этапа продлится с 2013 по 2018 год. Она предполагает увеличение должностных окладов чиновников всех уровней. По замыслу минфина, к 2018 году среднемесячная зарплата госслужащего должна достичь 77 тысяч рублей.

Попытки сократить госаппарат предпринимаются регулярно. В 2010 году Дмитрий Медведев на 100 человек уменьшил президентскую администрацию. О том, что штат госчиновников непомерно раздут, не раз говорил Владимир Путин. И обращал внимание на такой парадокс: число госслужащих вроде бы сокращается, а расходы на их содержание растут. Например, численность региональных чиновников в 2009 году уменьшилась на 4 процента, а затраты на их содержание возросли на 6 процентов.

Что ж, давно замечено: сколько ни сокращай российский госаппарат, он постоянно разрастается. Растет число заместителей у министров и руководителей федеральных агентств. Тут и там появляются новые департаменты. Целесообразность создания новых штатных единиц и чиновничьих структур всякий раз убедительно обосновывается. Но проходит время — и находятся столь же весомые резоны для сокращения и упразднения.

Впрочем, когда затевалась административная реформа, никто и не говорил, что изменение числа и рассадки должностных лиц, деление ведомств на правоустанавливающие (министерства), правоприменительные (агентства) и контрольно-надзорные (службы) — меры самодостаточные. Было понятно: структурные новации — лишь стартовое условие для перевода государственной машины в новый, более эффективный режим. Организационный хаос, возникший поначалу, лишь подтвердил, что «портфельная революция» невозможна — живая реальность не умещается в умозрительные схемы и конструкции, сколь бы совершенными они ни казались на стадии кабинетных расчетов.

То, что мы наблюдаем сегодня, — это, скорее, «портфельная эволюция». Но по-прежнему наблюдается разрастание госаппарата. Разрастание вопреки стратегическому замыслу, но в полном соответствии с законом Паркинсона: чиновник множит чиновников.

И вот еще одна попытка довести госаппарат до оптимальных размеров. Речь, разумеется, не только о сокращении технического персонала. Речь о повышении эффективности власти. Реорганизация тех или иных структур, уменьшение численности сотрудников — это лишь один из способов сделать власть более эффективной. Но в том-то вся штука, что сценарии аппаратных преобразований пишутся самими же чиновниками. То есть теми, кто, собственно, и является важным и отнюдь не последним объектом этих преобразований.

Готова ли российская бюрократия самореформироваться — вот вопрос. Ведь в конце концов неважно, сколько в России чиновников (по доле должностных лиц федерального уровня в остальном населении наша страна, как ни трудно в это поверить, отстает от Европы и США). Важно другое — какова она, отечественная бюрократия. И прежде всего — каково качество государственных услуг, предоставляемых населению. Регистрация, оформление паспортов, выдача всяческих справок и разрешений — по тому, как чиновники справляются с этой рутинной работой, можно судить, сколь эффективен в целом госаппарат. Заодно получить представление и о степени его коррумпированности.

Попутно заметим и вот что. Власть на всех ее уровнях испытывает острый кадровый голод. Нет новых источников для пополнения управленческого корпуса. Долгие годы таких источников было два — Санкт-Петербург и силовое сообщество. Понятно, что эти кадровые резервуары не бездонны. Не хватает квалифицированных кадров для замещения не только министерских должностей, но даже и на посты глав муниципальных образований. А нынешняя система назначения на руководящие посты во многом напоминает «подбор и расстановку кадров», то есть те приснопамятные правила, по которым формировалась советская номенклатура.

Одна из причин кадрового застоя в органах власти — отсутствие конкуренции. Нормальной конкуренции между профессионалами. Ее, по сути, нет. Понятие «рынок труда» на сферу государственного управления почему-то не распространяется. Даже административные преобразования подчас копируют советскую практику. Суть ее известна: реорганизация управления затевается, как правило, тогда, когда требуется переместить большого начальника. Кого-то понизить или отправить в отставку, а кого-то, наоборот, наградить высокой должностью.

Административную реформу пытались проводить едва ли не все отечественные правители — каждый в свое время. Такую задачу ставил и Владимир Путин, констатируя, что «колоссальные возможности страны блокируются громоздким, неповоротливым, неэффективным государственным аппаратом».

Как показывает многовековой российский опыт, отчасти запечатленный творениями Гоголя и Щедрина, госаппарат у нас реформированию не поддается. Сокращение штата неизменно приводит к тому, что чиновников становится не меньше, а больше.

http://www.rg.ru/2012/09/28/vizhutovich.html

Чем плох казенный патриотизм

Руководитель Роспечати Михаил Сеславинский размышляет на трудную тему

19.09.2012 «Российская газета» — Федеральный выпуск №5888 (215)

Валерий Кичин , Ядвига Юферова

Есть слова и понятия, которым надо возвращать смысл и достоинство. Совесть в новой рыночной России стала малоупотребляемым словом, патриотизм отдали как «прибежище негодяям». А ведь без любви Отечество (а не место проживания) не станет для нас счастливой страной.

Сегодня мы снова говорим о патриотизме как непременном условии совершенствования жизни. О патриотизме как элементе государственной политики. Наш собеседник — руководитель Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям Михаил Сеславинский.

Михаил Сеславинский: На прошлой неделе в Краснодаре президент сказал: нет ничего хуже казенного патриотизма. С одной стороны, мало семей, где не считали бы, что любовь к Отечеству — кислород, без которого задохнешься. А с другой — изжога на «государственный патриотизм» осталась еще с «эпохи развитого социализма»! Моя первая учительница говорила: «Вы должны гордиться, что живете рядом с городом, занимающим третье место по численности населения в РСФСР!» Такую сложную конструкцию завернуть про Дзержинск, который в 40 км от города Горького! Это навсегда запало в мою детскую душу. Наша задача сегодня в том и состоит, чтобы не объяснять детям так мудрено, чем они должны гордиться..

Поставим вопрос практически: воспитание — процесс долгий и затратный…

Сеславинский: Затратный, да не очень… По Роспечати в этом году предусмотрено 11,5 млн рублей в госпрограмме «Патриотическое воспитание граждан Российской Федерации». Из них 7 млн — на конкурс «Патриот России» и 4,5 млн — на теле- и радиопрограммы, на периодику. При этом реально из других статей бюджета мы тратим на «разумное, доброе, вечное» в 10 раз больше! Но дело не в формалистике. Страшно представить, если такую программу будут воспринимать как расписание служебных обязанностей: с 10 до 11 занимаемся федеральным бюджетом, с 11 до 12 — экологическим воспитанием, а с 12 до обеда — патриотизмом.

Как у барона Мюнхгаузена в пьесе Горина: с 8 до 10 — подвиг, а в 16.00 — война с Англией.

Сеславинский: Не бывает так, чтобы человек прочитал сборник цитат великих людей о патриотизме — и стал другим! Мы прекрасно понимаем, что это чувство глубокое и воспитывается самой жизнью. И тем, в частности, как эта жизнь отражается в СМИ.

Телевидение с его киллерами и базарными разборками, с готовностью сосредоточиться исключительно на веревке в доме повешенного вряд ли способствует гордости за свою страну.

Сеславинский: Субъективно согласен, но возьмусь поспорить. Когда у вас болит зуб, вы не говорите: какое счастье, что здоровая печень! Возьмем наше информационное пространство в целом: что, на ТВ нет хороших программ? Да их полно, от передач уровня «Умники и умницы» до целых телеканалов, как «Культура», как спутниковые каналы. Но при этом рейтинг «Культуры» остается на уровне 3 %, и, что бы мы ни делали, он не растет. Спутниковые каналы, среди которых три просветительских («Знание», «Первый образовательный» и «Просвещение»), «Страна», «Карусель», «365 дней» собирают аудиторию в пределах десятых долей процента. Даже серьезные телесериалы по Достоевскому, Булгакову, Тургеневу, Солженицыну не влияют на наше представление о том, что на ТВ творится что-то страшное. Интернет — такая же информационная поляна, где одни видят только порносайты и бесконечные игры, другие используют Интернет для работы. Вопрос выбора.

Но Интернет не зря сравнивают с мусорной свалкой. Как помочь умным сайтам пробиться через эту шелуху?

Сеславинский: Роспечать, наверное, — один из крупнейших «доноров» для социально значимых интернет-сайтов. При этом я не считаю, что деньги надо давать только сайтам, у которых хорошая посещаемость. Если сайт журнала «Наше наследие» или близкий мне библиофильский сайт посещают в месяц всего пятьсот человек, то, может быть, задача государства в том и заключается, чтобы этот оазис сохранить, потому что эти пятьсот человек — наша надежная точка опоры.

Вы не первый год поддерживаете сайт «Грамота.ру».

Сеславинский: Да, и это замечательно, что его посещают более миллиона человек в месяц. Стоит сказать и о сайте «Я помню», где публикуются воспоминания ветеранов. Вот пример того, как вроде бы набившая оскомину тема может быть интересной и развиваться при минимальной поддержке государства. Никто не спрашивает: мол, расскажите о великом подвиге советского народа в годы Великой Отечественной войны. Интересуют простые, понятные бытовые вопросы: «Вам наркомовские сто грамм давали только за боевой вылет или каждый день на фронте? Вы отчитывались, что сбили самолет, или требовались фотосъемка, свидетельские показания? А танцы на фронте были? » В результате сайт «Я помню» посещают 420 тысяч человек в месяц — население среднего областного центра!

Сегодня наши коллеги в провинции делают гораздо больше, чем столица, для возвращения чувства утраченного достоинства — они рассказывают о повседневной жизни человека.

Сеславинский: Чтобы стимулировать эту работу, мы в соответствии с программой патриотического воспитания проводим фестивали региональных программ. Один называется «Герой нашего времени. Современник на экране». Начинали мы его три года назад по инициативе Национальной ассоциации телерадиовещателей. Тогда у практиков телевидения эта идея вызывала кривую усмешку. Но посмотрите: в 2009 году в фестивале было 34 участника, в 2012-м — уже 120 телекомпаний из 43 городов представили 280 работ. Конкурс «Патриот России» тоже начинался скромно, а в этом году уже 400 СМИ из 64 субъектов РФ представили почти 2500 материалов. Правда, как я заметил, желающих сеять разумное, доброе, вечное за государственный счет тоже довольно много. А без денег уже как-то не очень получается.

На встрече с президентом в Краснодаре выступал писатель Юрий Поляков, и у него были к Роспечати серьезные претензии.

Сеславинский: Люди патриотизм понимают по-разному: это вопрос критериев. Юрий Поляков напомнил, что в русской литературе всегда были две платформы — писатели-либералы и писатели-почвенники. С его точки зрения, государство слишком качнулось в сторону либералов и совсем не поддерживает писателей-почвенников, в частности, «Литературную газету», которую он возглавляет. Но посмотрим, отчего складывается такое представление. Писатели-либералы на виду: они самодостаточны, они бунтуют, ходят на «Марши миллионов», пишут блоги, которые попадают в топ «Живого Журнала», их книги выкладываются на лучших витринах книжных магазинов, и ощущение, что они — везде. Включишь компьютер — Захар Прилепин, Дмитрий Быков, Борис Акунин. Зайдешь в книжный магазин — они же. Но за последние пять лет из федерального бюджета мы, кстати, не профинансировали ни одной книги Дмитрия Быкова, Захара Прилепина, Бориса Акунина или Людмилы Улицкой. Хотя при этом исправно финансируем многие гуманитарные, в том числе почвеннические проекты: журналы «Москва», «Наш современник» наряду с «Новым миром». Не только мы, но и правительство Москвы помогает той же «Литературной газете».

Есть еще и книжный рынок, который, хорошо или плохо, регулирует баланс на литературном фронте.

Сеславинский: В этой ситуации я даже не знаю, что делать. Права сказать книжным магазинам: эту литературу уберите, а эту поставьте — у нас, слава богу, нет. Но при этом мы стараемся руководствоваться некой общественной точкой зрения. В конкурсе «Большая книга» жюри состоит более чем из ста человек, и тот же Юрий Поляков в позапрошлом году возглавлял это жюри. Безусловно, надо поддерживать все течения в литературном процессе, в том числе и национальные литературы, никаких перекосов здесь быть не должно, но чиновник не может стать персональным менеджером! На международных книжных ярмарках ко мне обращались писатели: Михаил Вадимович, что происходит? С нами никто не работает: я уже три часа на ярмарке, а ко мне не подошел ни один западный издатель!

Тогда еще раз уточним понятие патриотизма. По этому поводу много иронии — мол, любовь к родным осинам.

Сеславинский: Знаете, вчера мы с женой и дочкой три часа гуляли по Коломенскому, и я поймал себя на мысли, что видел немало чудесных мест в мире, но вот с такой энергетикой и такой красотой — наверное, не так уж много. День закончился футболом между командами мальчиков и девочек, причем со счетом 7:3 выиграли девочки, — и для воспитания патриотических чувств в моей девятилетней дочке этот день в Коломенском имеет неизмеримо большее значение, чем если бы я стал ей рассказывать историю Коломенского и о том, какие там есть храмы.

Ваши дочери — одна студентка, другая школьница — не заразились еще распространенным убеждением, что где деньги — там и родина?

Сеславинский: Мне кажется, что это уже скорее отголоски 90-х годов. По крайней мере, люди, с которыми я общаюсь, стараются привить другие приоритеты: у них в семье русская классическая литература присутствует обязательно. Думаю, нет семьи, где не было бы культа советского кинематографа. Кто-то сказал, что патриотизм — это когда вы платите штраф за неправильную парковку и радуетесь тому, что система работает нормально. Не думаю, что культ денег — такая вечная непреходящая ценность. Будет ли благом для твоих детей, если ты им передашь свое многомиллиардное состояние? Многие уже понимают: нет, не будет.

Есть легенда: Никита Сергеевич Хрущев при встрече с генеральным секретарем компартии США Гэсом Холлом похлопал его по плечу и спросил: «Чем, товарищ, мы можем вам помочь?» Тот сказал: «Живите лучше!» И был прав: родину любят и за то, что в ней жить хорошо. Когда не только ты любишь родину, но и родина — тебя.

Сеславинский: Разберемся: стало ли лучше жить. Миллионы наших граждан уезжают отдыхать за границу и оставляют там миллиарды долларов — это что, «элита» отдыхает? Это «элита» создает на дорогах своими автомобилями пробки, причем не только в Москве и в городах-миллионниках? Это «элита» воспринимает понятие «дача» как непреложный элемент своей жизни? И разве кучка негодяев, нажившихся на приватизации, хранит миллиарды в банках РФ? И вряд ли одни нувориши ежегодно справляют новоселье в сотнях тысяч новых квартир.

Но при этом машины французские, телевизоры японские, сантехника в квартире — итальянская.

Сеславинский: Жители Канады тоже не ездят на своих автомобилях и не смотрят свои телевизоры, но это не мешает им быть патриотами своей прекрасной страны.

Мне вообще кажется, критерии, по которым мы должны гордиться своей родиной, не надо утверждать ни съездом «Единой России», ни указом президента, ни решением правительства. Для кого-то это Коломенское, для кого-то — советское кино, или русская литература, или шесть соток в Тверской области, или гейзер на Камчатке.

Страна состоит из людей, любовь к стране — из любви к ее людям. Почему не помпезные эпопеи, а скромные фильмы «Твой современник» или «Девять дней одного года» рождают патриотические чувства? Кем гордиться на экранах теперь? «Ментами»? «Бригадами»? В новостях — только аварии, катастрофы и ЧП.

Сеславинский: На встрече в Краснодаре моей соседкой по столу оказалась очаровательная девушка. Выяснилось, что это Татьяна Косинцева, гроссмейстер, одна из тех, кто вырвал победу на шахматной олимпиаде в Стамбуле. Я гордился тем, что сижу рядом с ней. Но вот в машине включаю новости. Скажите, зачем в 9 утра по радио сообщать всей стране о том, что в автокатастрофе в Подмосковье погиб человек? Это новость федерального уровня? На весь день ощущение, что ты либо твой знакомый вот-вот попадет в аварию.

В дополнение к вашему перечню: замечательный режиссер Сергей Соловьев сделал экранизацию «Анны Карениной». Картина на экран не вышла: прокатчики убеждены, что Анну Каренину никто из зрителей уже не знает. Сейчас на подходе американская «Анна Каренина» с Кирой Найтли — но тут вся наша пресса стоит на ушах.

Сеславинский: Действительно, продвижение сейчас играет не менее важную роль, чем само произведение. Прокатчики не берут? Но сейчас достаточно в YouTube или в ЖЖ сделать качественный «промоушн» — для этого не нужны миллионы долларов, нужны два человека с креативными мозгами, чтобы возник спрос на продукт. Конечно, в публике должен воспитываться глубокий гуманитарный взгляд, который формируется с годами. Почему сейчас такой взрыв интереса к фильмам о Великой Отечественной войне? Если про войну, например, я могу смотреть всё — такая заложена во мне матрица. А начинается эта любовь с совместного празднования Дня Победы в семье и военных песен. Но патриотизмом нельзя насиловать. Патриотизм — не дело митингов. Это тот воздух, которым мы дышим.

http://www.rg.ru/2012/09/19/patriotizm.html

 Михаил Швыдкой: Искусство не может навредить ребенку больше, чем сама жизнь

Законопослушное

19.09.2012, 00:02″Российская газета» — Федеральный выпуск №5888 (215)

Во время недавней съемки «Приюта комедиантов», нашей с Екатериной Уфимцевой и Сергеем Варновским телевизионной программы, вдруг поймал себя на том, что помимо обычного напряжения, которое испытывает всякий ведущий, на меня обрушилась странная ответственность цензора-оценщика.

«Вот это 4+, это 12+, это 16+, ну, а это — уже 98 с двумя плюсами, как минимум!..» Видимо, законопослушание сыграло со мной дурную шутку. В каждом слове актера или актрисы, пришедших на программу, в тексте песен, которые они распевали, я искал нарушение закона, который неминуемо накажет виновных. Виновных за растление детей с помощью информационной и художественной продукции. Моя бдительность была продиктована еще и тем, что мы в Московском театре мюзикла накануне долго обсуждали, под какие возрастные ограничения попадает наш первый спектакль «Времена не выбирают», где в первом акте один американец появляется с сигарой, герои в Новогоднюю ночь пьют шампанское, а во втором действии героиня кончает с собой из-за несчастной любви, — замечу, значительно красивее, чем Анна Каренина в одноименном романе Л.Н. Толстого. Наши юристы, чтобы не было проблем, сразу сказали: «18+, — и к нам никто не подкопается!» Но среди более чем шестидесяти тысяч зрителей, которые уже посмотрели наш спектакль, было много старшеклассников и старше классниц, которые приходили на «Времена не выбирают» с родителями, — и никто ни разу не предъявил нам упрека в аморальности, в нарушении неких общепринятых этических норм. Не думаю, что наш спектакль произвел на их психику и представления о добре и зле более разрушительное воздействие, чем путь от «Горбушки», рынка электроники и аудиовидеопродукции, до Театра мюзикла. Но юристы гнули свое: «Зачем рисковать, кому надо платить штрафы, тем более когда никто не понимает, что конкретно запрещено показывать разным группам детей и подростков». Спор стал еще острее, когда мы стали обсуждать возрастные ограничения для нашего нового спектакля «Растратчики», — этот мюзикл сочинили Максим Леонидов (музыка) и Александр Шаврин (либретто) по повести классика советской литературы Валентина Петровича Катаева. Действительно, его, похоже, нельзя показывать даже бакалаврам — там крадут казенные деньги и тратят их на женщин легкого поведения, табакокурение и водкопитие, а также на то, чтобы породниться с недобитыми белогвардейцами и аристократами. «18+, — настаивали юристы, — и ни годом меньше!» Естественно, не желая терять публику 16+, я пытался напомнить, что Катаев — классик, что повесть, которую он написал в лихие нэповские годы, по фривольности не превосходит ни «Тихий Дон», ни «Мастера и Маргариту».

Я сознательно выбирал произведения, которые сегодня могут изучать в школьной программе подростки 14-15 лет. Школьная программа по литературе — если она составлена добросовестно, — не может не включать прозу и поэзию, которая неизбежно будет сообщать подрастающим поколениям нечто, что вызывает недовольный зуд наших законодателей и готовность превратить этот зуд в административные и даже — при желании — уголовные статьи у наших правоприменителей. Я честно изучил все законные и подзаконные акты, связанные с защитой «детей от информации, наносящей вред их здоровью и развитию», и пришел к достаточно грустному выводу. Ни во второй части статьи 12 Федерального закона от 29 декабря 2010 года N 436-ФЗ, ни в последующих поправках к нему, принятых Государственной Думой, ни в подзаконных актах правительственных ведомств нет ничего внятного, кроме, пожалуй, требования о том, где и как должна размещаться сама информация, предупреждающая юных зрителей и читателей, равно как и их родителей, о том минимальном возрасте, который возможен для просмотра того или иного фильма, телепрограммы или спектакля. Пять процентов от любой рекламной площади, — просто и понятно. В остальном — потемки. Какой районный судья будет разбираться в том, является ли В. Катаев большим или меньшим классиком, чем Мопассан, и в каком возрасте можно читать про Сонечку Мармеладову и Раскольникова? Напомню, на всякий случай, что Сонечка Мармеладова, чистейшее и просветленной души существо, была проституткой, а Раскольников зарубил топором двух пожилых женщин. А в каком возрасте можно читать газеты, рассказывающие не только о достижениях в капитальном строительстве на Дальнем Востоке, но и о насилиях и убийствах, об актах святотатства и прочем. А в каком возрасте можно допускать детей для просмотра новостей на основных телевизионных каналах? Неужели эти новости менее опасны для «здоровья и развития» детей, чем романы и повести Андрея Платонова, скажем.

Я ничего не стараюсь доводить до абсурда, хотя знаменитая советская присказка: «Мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», — не покидала меня, когда я пытался разобраться в том, что грозит мне лично и моим коллегам по театральному делу, если я не выполню те или иные запретительные установления. «Здоровье» и особенно «развитие» — в данном случае слишком широко трактуемые понятия, чтобы строго юридически описать возможный вред, нанесенный им той или иной интеллектуальной деятельностью. При всем моем уважении к российскому суду, не уверен, что квалификации судей и экспертов хватит для вынесения юридически корректных приговоров.

Искусство, как писал Гете, всего лишь «прихлебатель жизни». Оно не может нанести ребенку вред больший, чем сама жизнь. А жизнь, как известно, «груба». Это не мое определение — это сказала героиня Чехова, замечу, не самая скверная женщина на свете.

http://www.rg.ru/2012/09/19/kolonka.html

Андрей Максимов: Патриот — это тот, кто честно работает 

Патриотическая не песня

17.09.2012, 00:02″Российская газета» — Федеральный выпуск №5886 (213)

Мы все очень любим комментировать слова президента. Причем в зависимости от того, из какого лагеря комментаторы, можно догадаться, не читая текстов, кто и что прокомментирует.

Но вот в Краснодаре Владимир Путин сказал о необходимости уроков патриотизма и мужества. И как-то почти без дискуссий обошлось. Ведь на самом деле мы про патриотизм рассуждать не любим. Одни считают, что «патриотизм есть последнее прибежище негодяев», и нельзя сказать, чтоб в этой фразе совсем уж не было никакого смысла. Другие убеждены, что «Россия — родина слонов», и нельзя сказать, чтобы их убеждения были совсем уж непонятны.

Говорят, что в свое время Фаина Раневская, узнав о новом значении слова «голубой», вздохнула: «Какое слово испортили, сволочи». Примерно то же можно сказать и о слове «патриотизм». Нормальное, хорошее слово испорчено благодаря бесконечным написанием на разного рода знаменах. Когда человека не знают за что похвалить, его называют настоящим патриотом. Когда кого-то не понимают за что поругать, его называют непатриотом. Для одних патриот — синоним хорошего человека, для других — плохого…

Поговорим об этом спокойно.

Уроки патриотизма, без сомнения, нужны уже хотя бы потому, что детям нашим, увы, очень мало известно о подвиге своих дедов и прадедов. Молодой человек должен знать имена тех, кто отдавал свои жизни за свободу Родины. Он должен знать: в его родной стране были такие времена, когда люди бились не за деньги, а за свободу. Он должен уяснить: когда человек прикрывал телом амбразуру пулемета, чтобы спасти своих товарищей, он не задавал вопроса: сколько я за это получу? Какие выводы из этого сделает молодой человек — его личное дело, но знания ему дать необходимо.

В последнее время мы, взрослые, очень увлеклись всякими спорами про исторический процесс, словно забывая, что подрастающее поколение — свидетели наших споров, чаще всего безмолвные. Они смотрят, слушают …и путаются. Незнание порождает в их головах невероятную путаницу.

Я убежден: святое отношение к Великой Отечественной войне — это одна из тех немногих ценностей, которые цементируют наше весьма расшатанное общество. И для страны жизненно важно, чтобы эта ценность не девальвировалась.

В свое время один весьма молодой человек заметил: «Некоторые люди не заботятся ни о славе, ни о бедствиях отечества, его историю знают только со времен кн. Потемкина, имеют некоторое понятие о статистике только той губернии, в которой находятся их поместия, со всем тем почитают себя патриотами, потому что любят ботвинью и что дети их бегают в красной рубашке». Молодого человека звали Александр Сергеевич Пушкин, и он как всегда был прав. Называться патриотом очень легко, любить свою Родину куда сложнее.

С моей точки зрения патриотизм — работа во благо страны, а не бесконечные крики о великой России и великом русском народе. Велик любой народ, к которому ты принадлежишь. Велика любая страна, в которой ты родился. Знать историю своей страны и своего народа надо не только для того, чтобы ими гордиться, но для того, чтобы ощущать себя частью этого целого, чтобы понимать: ты не сегодня родился, ты — продолжение, за твоей спиной не просто мама с папой, а века и люди…

Я убежден: патриот — это тот, кто честно работает. Честно работать — это и значит любить свою страну. Все остальное — пропаганда.

Почему наши дети не знают историю своей страны? Почему они с таким трудом могут назвать имена героев Великой Отечественной войны? Потому что, начиная с 9-го класса, они готовятся то к ГИА, то к ЕГЭ.

Мы абсолютно не думаем о том, что ЕГЭ — это первая серьезная встреча молодого гражданина со своей страной, некое их первое совместное дело. Страна обыскивает своего юного гражданина в поисках шпаргалок; ставит всякие системы, чтобы заглушить телефон; сопровождает в туалет, чтобы он не списывал… Короче говоря, во время первой встречи государство демонстрирует максимальное неуважение и недоверие к юному гражданину. Кто-нибудь когда-нибудь рассматривал ЕГЭ с этой точки зрения — с точки зрения воспитания патриотизма, уважения и любви к своей стране?

Всякий ученик вам скажет, что ЕГЭ имеет мало отношения к оценке знаний, это такое психологическое испытание, которое должен выдержать юный человек. В этот момент Родина относится к нему очень не по-доброму. Стоит ли это недоброе отношение показной объективности?

Мы не отдаем себе отчета в том, что, когда ребенок две недели вынужден ждать результатов ГИА, он начинает думать, что его стране не очень-то интересны волнения каждого конкретного человека. Разве это тот урок, который мы, взрослые, должны ему давать?

Может быть, пора уже посмотреть на результаты нашей бесконечной реформы образования именно с этой позиции: как в результате ее выстраиваются отношения молодых и государства? Это ведь очень важный вопрос, может, он даже значительнее, чем оценка знаний по математике или русскому языку.

Обязательно надо рассказывать детям об истории их страны, о подвигах дедов и прадедов. Но еще подрастающее поколение надо уважать. Без этого государственного уважения к тем, кто завтра и будет составлять основу России, трудно говорить о воспитании патриотизма.

Взрослые воспитывают детей. Более всего — своим примером. Ко всем относится.

http://www.rg.ru/2012/09/17/pesnja.html

Чем будем удивлять?

Михаил Швыдкой: Россия недофинансирует сферу гуманитарного присутствия

12.09.2012″Российская газета» — Федеральный выпуск №5882 (209)

Чем привлекательна современная Россия? На какое наше сегодняшнее предложение может отозваться «мировая душа»? Что заставит молодых людей, ищущих хорошего образования и интересной работы, отдать предпочтение Москве или Новосибирску, а не Лондону или Стамбулу? Почему люди русской культуры, живущие на постсоветском пространстве и за его пределами, должны бросать привычные места обитания и ехать в наше Отечество?

О чем бы ни шла речь во время недавнего традиционного сбора зарубежных представителей Федерального агентства по делам Содружества Независимых Государств, соотечественников, проживающих за рубежом, и по международному гуманитарному сотрудничеству ( Россотрудничество), в конечном счете нужно было искать ответы именно на эти вопросы. Об этом по существу говорил, открывая высокое собрание, и председатель правительства Российской Федерации Дмитрий Медведев, особо подчеркнув, что гуманитарная сфера в современном мире является пространством очевидного конкурентного соперничества. Все страны, претендующие на свое влияние в планетарном или региональном масштабе, тратят немалые средства на то, чтобы доказать окружающим привлекательность своих ценностей и своего образа жизни.

Не стану в очередной раз сетовать на то, что Российская Федерация расходует на обеспечение своего гуманитарного присутствия в мире на порядок меньше не только наших партнеров по G8, но и многих участников G20. И все же приведу несколько цифр. Мы рассчитываем, что в 2015 году у Россотрудничества будет более 100 представительств за рубежом, тогда как у китайского Института Конфуция уже сегодня более 850. В последние два года Россотрудничество начало приглашать молодых лидеров из-за рубежа для ознакомительных поездок в нашу страну. Их количество может вырасти до тысячи человек при благоприятном стечении обстоятельств. Но при этом надо понимать, что молодежные обмены между Германией и Францией, начатые еще по инициативе Конрада Аденауэра и Шарля де Голля, сегодня вовлекают более ста тысяч человек в год, — неплохой пример для России и Украины, скажем.

Наше хроническое недофинансирование этой важнейшей сферы деятельности любого современного государства связано, на мой взгляд, не с отсутствием средств (в российском бюджете их можно найти), но в некоем системном заблуждении, в уверенности, что нас должны любить просто потому, что мы есть. Боюсь, что это ошибка. И в доказательство своих слов приведу еще одну цифру. В нынешнем году в российские вузы по квоте Министерства образования и науки РФ поступило всего двадцать три абитуриента из Азербайджана. Всего двадцать три человека! Правда, в Баку есть отличный филиал МГУ, который в нынешнем году впервые вручал дипломы о завершении бакалавриата своим первым питомцам. Но в разы большее количество молодых азербайджанцев уезжает на учебу не только в Турцию, но и в Европу и США. Сентиментализм, который связывал народы новых стран, образовавшихся на территории бывшего Советского Союза, заметно истончился. Россия — не Советский Союз. Совмещение этих двух понятий в нашем сознании играет дурную шутку в практической жизни. Мы по-прежнему сохраняем свое геополитическое влияние в мире. Но для качественного нового рывка в будущее этого мало. Нужны новые идеи и прорывные открытия. Нужен новый духовный образ страны, ориентированной в будущее.

Планетарное влияние СССР было связано с тем, что он был одним из полюсов в двуполярном мире. Причем это влияние определялось не только материальными ресурсами, созданными нашими соотечественниками, которым гарантировали равенство в бедности, — но и с тем, что мы экспортировали великую коммунистическую утопию. Кровавые трагедии внутрипартийной борьбы 20-30-х годов, палачество Большого террора были если не оправданы, то списаны Великой Победой над фашизмом. Именно ее всемирно-исторические результаты, как и лидерство в ядерной и космической программах в 40-60-е годы, продлили жизнь не только реальной советской системе, но и коммунистическим иллюзиям. СССР закончил свое существование именно в тот момент, когда эти иллюзии омертвели в начале 80-х, — последующие годы — вплоть до 1991-го, — были лишь временем технического оформления этой смерти.

Вспоминаю все это лишь для того, чтобы задаться одним важным вопросом: что в копилку общечеловеческих ценностей может внести современная Россия? Ответ на этот вопрос важен не только для работы за рубежами нашей Родины. Он необходим для жизни в нашем Отечестве. У нас есть все основания гордиться трагическим, но великим прошлым, духовными гениями, определившими достойнейшее место России в мировой культуре и современной цивилизации. У нас сохранились великие символы, доставшиеся нам от наших предков: Кремль, Большой театр, Эрмитаж. Но что мы сами, сегодняшние? Чем будем удивлять?

http://www.rg.ru/2012/09/12/shvidkoi.html

Расширение границ дозволенного

Максим Соколов  21 августа 2012

Журналист Максим Соколов — о реакции российских СМИ на осквернение церквей

С журналистикой случилось нечто странное. Вплоть до последнего дня о деле М.В. Алёхиной, Е.С. Самуцевич и Н.А. Толоконниковой писали столько, что многим уже и надоело. Более того, в придачу к отечественным материалам стали размещать первополосные заголовки иностранных газет со всего мира, убедительно свидетельствующие о вселенском торжестве концертировавших дам.

Что могло иметь сразу два объяснения. Идеалистическое — «пресса всегда стоит за правду, не должно быть областей, куда не проникает свет гласности». И материалистическое — «чтобы цепляло». Но затем случилось нечто странное. В ночь на 20 августа в соответствии с различиями в поясном времени стали поступать сообщения в духе «Первомай шагает по стране». Только не совсем Первомай, но скорее бесовский шабаш. Две оскверненные церкви в Южно-Сахалинске, затем оскверненная церковь в Великих Луках, затем попытка поджечь собор в Балтийске (б. Пиллау). Разумеется, до возгорания синагог по всей Германии в «Хрустальную ночь» 1938 г. пока еще довольно далеко, в борьбе за свободу есть куда идти, но столь синхронное осквернение церквей на гигантском пространстве от востока до запада не может не цеплять. Цинически говоря, это подарок газетчику, но тут пресса явила выдающееся целомудрие — не надо нам таких цепляющих сюжетов. Это не говоря о том, что ночь на 20-е вряд ли может быть отделена от имевшего место накануне в Пскове осквернения храма XIII в., от набегов на православный храм в Вене, кафедральный католический собор в Кельне и сокрушение поклонного креста в Киеве. Но и такое сгущение журналистов не впечатлило, и, презрев гонку за тиражами и громкими материалами, они не стали цеплять читателя.

Более того. В изданиях соответствующего направления продолжали давать разъяснения насчет глубочайшего смысла, который был присущ концерту дам — «Это вторжение — часть общей стратегии акции, которая сознательно строится на нарушении смысловых границ… Pussy Riot относят происходящее не только к церковной и политической, но и к художественной сфере, которая в ХХ веке понимается как сфера свободы и воображения. Этот элемент принципиален: он осуществляет смысловое смещение… реакция — едва ли не основной смысловой компонент действия. Но гибридное действие исключает однозначность ответа — и это провоцирует когнитивный диссонанс». Все это очень хорошо, хотя и несколько устарело. Позавчерашняя Деррида, разогретая к ужину, — это не общепит, а тяжелая халтура— куда смотрит санитар Онищенко? Идея о том, что всякое публичное непотребство есть фундированное переразложение смыслов и расширение границ дозволенного, не столь богата, чтобы сиять вечным светом истины. Впрочем, чем еще кормиться инструктору райкома по идеологии, если он ничего другого делать не умеет? Идти на завод работать?

Проблема в другом. Инструктор и его паства не понимают, что глоссолалия насчет смыслов и расширения границ — она и сама не знает внутренних границ и потому безупречна приложима также и к ночи на 20 августа. Расписывание христианского храма сатаническими знаками есть несомненное отбрасывание табу и расширение границ дозволенного, а потому по логике инструкторских лекций не может не быть одобрено. О чем можно было бы честно и сказать, восхваляя и киевский крестоповал, и перевернутые пентаграммы на стенах церквей, и индийские символы плодородия на стенах синагог как признаки чрезвычайно ускорившегося в последние дни прогресса. Но пока еще почему-то жмутся и кряхтят, не зная, что сказать.

Тут легче понять политических ораторов типа известного галериста-куратора, а также замглавреда «Эха Москвы», которые, прямо переняв логику 1905 г., — «Террорист к правительству: Сдавайтесь или я буду стрелять! — Кадеты к правительству: Сдавайтесь или он будет стрелять!» — открыто грозили храмовыми бесчинствами: «Это вам только начало!». Когда бесчинства и вправду пошли косяком, до кураторов-освободителей дошло, что нужно или полностью солидаризироваться с сатанистами, или сделать вид, что ничем таким они никогда не грозили, тем более что вообще ничего не происходит.

Смятение же чистых теоретиков понять сложнее. Снятие табу и расширение границ дозволенного проповедовал еще змий Адаму и Еве, причем весьма успешно — границы так расширились, что в мир пришли грех и смерть. Куратор Мефистофель, пропагандируя ученику идею «Откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3:5), присовокупляет в сторону: «Следуй этим словам, да змее, моей тетке, покорно, // Божье подобье свое растеряешь ты, друг мой, бесспорно».

Жегшие собор в Балтийске растеряли подобие в довольно сильной степени, но кураторы, вместо того чтобы открыто исповедать чувство глубокого удовлетворения, зачем-то испугались. Есть еще недоработки в формировании нового человека XXI в.

http://izvestia.ru/news/533366

Перечитывая Тертуллиана

Михаил Швыдкой: Настоящее искусство всегда отстаивает гуманистические ценности

22.08.2012, 00:20″Российская газета» — Федеральный выпуск №5865 (192)

Готовясь к новому учебному году, взялся перечитывать Квинта Септимия Флоренса Тертуллиана, выдающегося раннехристианского писателя, богослова, указавшего на великую тайну Троицы, истового искателя подлинной веры. Всякий раз в его трудах открываешь новые пласты смыслов и поражаешься искренности и страстности его суждений.

Он был искренен и яростен во всем, в том числе и в категорическом неприятии того искусства, которому я служу всю свою жизнь. Тертуллиан писал о театре самозабвенно и категорично: «Нам велено отречься от всякой нечистоты, стало быть, для нас должен быть закрыт и театр, этот подлинный притон бесстыдства, где можно научиться лишь тому, что повсеместно осуждается. Главная притягательность театра заключается в гадости, которую жестами изображает ателланец, разыгрывает с женскими ужимками мим, оскорбляя стыдливость и нравственность зрителей… Итак, если мы отвергаем любое бесстыдство, зачем слушать то, что говорить не дозволено, зная, что Бог осуждает шутовство и всякое праздное слово? Зачем смотреть на то, что запрещено делать? Почему выходящее из уст оскверняет человека, а входящее через глаза и уши не оскверняет, если глаза и уши прислуживают душе, и не может быть чистым то, чьи прислужники грязны? Таким образом из запрета на бесстыдство вытекает и запрет на театр. Если мы отвергаем знание светской литературы как глупость перед очами Господа, то нам должен быть ясен и запрет на все виды театральных постановок литературных произведений». (Справочно: Тертуллиан. Избранные соч. М., 1994. С. 33)

Нередко исследователи пытаются объяснить столь жесткую позицию тем, что Тертуллиан обращает свой гнев на римский театр, развращенный вкусами толпы, но это достаточно наивный подход. Один из великих отцов церкви не принимает любое светское знание в качестве истины, оно для него лишь «глупость перед очами Господа», в иерархии этих ложных знаний театр занимает не последнее место. Тертуллиан первым от лица христианского вероучения вынес приговор лицедейству, комедиантству, жонглерству, скоморошеству, которые, по его мнению, по природе своей состоят на службе у дьявола. Через столетия, уже в начале ХХ века, святой праведный Иоанн Кронштадтский будет столь же непримирим к сценическому искусству, как и Тертуллиан: «Театр усыпляет христианскую жизнь, уничтожает ее, сообщая жизни христиан характер жизни языческий. (…) Горе тому обществу, в котором много театров и которое любит посещать театры. Театр — противник христианской жизни. (…) Истинные чада Церкви не посещают его».

Даже образованнейший Андрей Кураев, который предостерегает от того, чтобы в оценке театра ограничиваться цитированием суждений древних святых отцов об этом искусстве, считает, что театр имеет право на существование лишь как феномен христианской культуры, как дитя Церкви. Но Церковь, по его мнению, должна указать на то, что занятие актерством — «духовно опасная вещь». Разумеется, подобное отношение значительно гуманнее, чем запрет хоронить актеров по церковному обряду и в церковной ограде, но по существу, и нынешние религиозные мыслители готовы примириться с театром лишь в том случае, если он будет инструментом в руках Церкви.

Но вся история мирового театра — это борьба за свободу творчества, за возможность самостоятельного художественного познания мира. А. С. Пушкин, указав на место рождения этого искусства, — «театр родился на площади», — не добавил к слову «площадь» прилагательное. Ведь площадь может быть храмовой, дворцовой или ярмарочной. И театр, который может родиться на этих трех площадях, не будет походить один на другой. Разве что на дворцовой площади ритуальность, литургичность церковного театра может соединиться с балаганностью театра ярмарочного. Но и для литургических церемоний на роли чертей приходилось звать комедиантов из балагана, кому еще представлять диавольское отродье? Пушкинское умолчание — не случайно. Он прекрасно понимал, что бытие человеческое — полифонично. Поиски веры не отменяют жажды игры и открытия истины в игре и через игру. Сакральность не отменяет карнавальности. Аполлоническое предполагает вакхическое. Обо всем этом написано немало глубоких трудов, — и, наверное, один из лучших — великая книга М. М. Бахтина «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса». Именно М.М. Бахтин раскрыл праздничное бесстрашие карнавальной культуры, в которой торжествует «материально-телесный низ» человеческой жизни. Он восславил тот грандиозный театр бытия, в котором существование «верха» и «низа» невозможно друг без друга. Замечу, что для русского читателя величие книги Франсуа Рабле о Гаргантюа и Пантагрюэле открылось довольно поздно, — только в переводе Н. М. Любимова 1961 года, безбоязненно и виртуозно передавшего брутальное роскошество французского оригинала. Перевод В. Пяста, сделанный в 1929 году, — пресный образец самоцензуры профессионала.

Настоящее искусство всегда отстаивает гуманистические ценности, которые не всегда совпадают с ценностями религиозными. Любовь к Богу и любовь к человеку — это не одно и то же. Человечество заплатило дорогую цену за право на гуманизм. Современный кризис гуманизма вовсе не отменяет его фундаментального значения для нашей истории. Собственно, само понятие кризиса — есть свойство обновления, развития.

Мне неловко повторять общеизвестные истины, но, видимо, бывают моменты, когда это делать необходимо. Либо мы соглашаемся с тем, что любое светское знание, любое светское занятие есть «глупость перед очами Господа», знание заведомо неистинное, занятие заведомо ложное. Либо мы признаем, что развитие той цивилизационной ветви человечества, к которой принадлежит и Россия, предполагает свободу совести, и каждый законопослушный гражданин вправе сделать свой выбор в отношениях с миром земным и миром небесным.

http://www.rg.ru/2012/08/22/shvydkoy.html

Культура — это звучит горько

Андрей Максимов: Без споров о культуре у нас не будет нормальной жизни

29.07.2012, 14:17″Российская газета» — http://www.rg.ru

Андрей Максимов(писатель, член Академии российского телевидения)

Тут у меня вопрос возник. Один, но важный: вообще кого-нибудь интересует нынче, что происходит в области культуры и искусства? Какие книжки выходят, фильмы, спектакли?.. Люди сегодня могут яростно спорить, скажем, по поводу театральной постановки или новой кинокартины? Или нет? Вообще, сегодня люди могут о чем-нибудь говорить, кроме политики?

Прошу заметить: это не есть риторические вопросы. Я правда не знаю, и мне интересно…

Вот, например, практически одновременно в знаменитейшем московском театре «Ленком» вышло аж две премьеры. «Испанские безумства», по слухам — бенефис Антона Шагина. И «Ложь во спасение» — новая театральная роль Инны Чуриковой в режиссуре Глеба Панфилова, что, по определению, не может быть не интересно.

И — чего? Кто-то шумит, спорит, обсуждает? Нет чего-то… Я не видел эти постановки, но я уверен: на сцене «Ленкома» пустых, бессмысленных спектаклей не может быть по определению. Но складывается ощущение неприятное, что как-то они… ну… не являются центром нашей жизни.

Мы перестали говорить про культуру, не заметили? Как-то и почему-то нам это стало не интересно. Мы не передаем «из уст в уста» информацию о невероятной роли такого-то актера, или о новой книге такого-то писателя, или о новой кинокартине знаменитого режиссера… Какую только ерунду «из уст в уста» ни передаем, а это вот — нет…

На прошедшей недели мы все обрадовались, что новый фильм Кирилла Серебрянникова «Измена» вошел в конкурсный показ Венецианского фестиваля. И все пожелали ему успеха. И если, даст Бог, успех будет — про него, про успех, будут говорить все. А про само кино?

Ну-ка, дорогой читатель «РГ», мнящий себя интеллигентом, кто вспомнит, какая картина получила главную кинематографическую премию страны — Ника? Не, не… Не надо сразу вспоминать, что это та самая церемония, на которой Ксения Собчак… Фильм помните? Нет? То есть, скажем себе честно, что нам скандалы интереснее, чем явление кинематографа.

Случайно узнал, что, оказывается, в «Современнике» тоже состоялась ничего себе премьера: новый спектакль Евгения Арье «Скрытая перспектива»! Ну-ка, дорогой читатель «РГ», который проводит время в интеллигентных компаниях, — слыхали ль вы обсуждение этого спектакля? Вопросы о нем? А? Не вижу леса поднятых рук…

Для того, чтобы народ заговорил, скажем, о театральной премьере совершенно не нужно, чтобы эта премьера была выдающейся и уникальной — надо, чтобы с ней случился скандал. Желательно, чтобы ее обвинили в пошлости. Или в искажении классики. А лучше — чтобы и в том, и в другом. Тогда — заговорят везде. А, скажем, замечательная игра замечательных актеров вообще никого не волнует…

СМИ выбросили явления культуры из информационного поля. О спектакле или о фильме еще могут сказать два-три слова, о книге — никогда. Ни на одном центральном канале (исключая «Культуру», понятно) нет программ ни о театре, ни о литературе, ни о кино. Я не буду обсуждать вопрос о том, интересны такие программы или нет, потому что если в высокодуховной стране России программы, посвященные культуре, стали никому не интересны, — значит, их должно быть не как можно меньше, а как можно больше. По-моему, это очевидно.

Спор по поводу художественных достоинств того или иного произведения сегодня маловероятен, пожалуй, даже на канале «Культура». Представить себе в газете полосу, которая отдана обсуждению какого-нибудь нового романа?.. Ну, это надо обладать очень большой фантазией.

Эфир, отданный тому, как маньяк похитил девочку, изнасиловал, и убил — пожалуйста. Эфир, отданный обсуждению нового спектакля или фильма (не говорю уж о книге) — невозможное дело. Зачем нам с таким упорством внушают мысль о том, что мы живем в мире ужасных трагедий и политических скандалов, а не в мире, где, помимо этого, есть еще искусство и культура?

СМИ удалось вбить нам в голову понимание того, что культура находится ЗА пределами чего-то важного и нужного. Разговоры про оппозицию, про политику, про экономику, конечно же, про спорт — это важно. Про скандалы, связанные с деятелями культуры, — интересно. Про то, что эти самые деятели делают — не важно и не интересно.

СМИ приучили нас к тому, что известным и обсуждаемым актером, режиссером или писателем может стать только участник скандала. Замечательно сыгранная в театре или в кино роль человека обсуждаемым не делает! Как это так получилась в стране, которая всегда кичилась своей духовностью? Если поле искусства перестает быть полем споров, значит что-то неладно в Датском королевстве.

Я всерьез слышал слова о том, что у нас-де так обострена политическая ситуация, что нам не до культуры нынче. Во-первых, я не думаю, что сегодня в России происходит что-то такое, чего никогда в России не происходило. А во-вторых, если в нашей стране вдруг наступило такое время, когда нам всем не до культуры, — это серьезный диагноз. Посерьезней, чем экономический кризис, которым нас все время пугают… И даже, страшно сказать, это проблема, может, поважней будет, чем назначение нового тренера футбольной сборной, о котором говорят везде и всюду.

Я так и не знаю, могут ли — а, главное, хотят ли? — люди сегодня спорить по вопросам культуры и искусства, но я точно знаю — без таких споров не будет у нас нормальной жизни. Все-таки в России живем…

http://www.rg.ru/2012/07/29/kultura-site.html

Михаил Швыдкой. Региональная Ахматова?

25.07.2012, 00:07″Российская газета» — Федеральный выпуск №5841 (168)

12 июля 2012 года во время неформальной встречи с членами Клуба главных редакторов средств массовой информации стран СНГ, Балтии и Грузии президент Украины В.Ф. Янукович сказал, что «Закон Украины «Об основах государственной языковой политики» должен соответствовать нормам Европейской хартии о языках». И добавил, что принятый Верховной радой, но еще не подписанный президентом Украины, закон N9073 должен пройти апробацию экспертов Венецианской комиссии, которая определяет соответствие национального законодательства актам Совета Европы. Не стану подробно рассматривать политические аспекты дискуссии. Борьба вокруг закона об языке — это серьезная попытка рекрутировать голоса избирателей, чувствительных к теме национальной идентичности.

Но явное недопонимание — особенно у российской публики — возникает по поводу существа закона, который вовсе не предполагает сделать русский язык на Украине вторым государственным или официальным (таков статус у русского языка в Киргизии, к примеру). Европейская хартия о региональных языках, принятая 5-го ноября 1992 года Советом Европы, касается региональных языков или языков национальных меньшинств. Согласно ей, если в регионе проживает 10 процентов населения, не принадлежащего к титульной государственной нации и высказывающего пожелание об юридическом утверждении родного языка региональным, такое решение должно быть принято местными властями. Это позволяет национальным меньшинствам добиваться, чтобы региональное делопроизводство (включая судебное), учреждения образования и культуры, СМИ, рекламные агентства и т. д. и т. п. могли использовать наряду с государственным их родной язык. На региональном языке должны печатать также информацию о выборах президента и депутатов парламента и, разумеется, местных органов власти. За 20 лет из 47 членов Совета Европы ее ратифицировали 24 государства и еще 9 подписали без ратификации. Хорватия и Сербия подписали с оговорками. Словакия, например, внесла оговорки при ратификации (там минимальный процент населения, предполагающий возможность официального использования регионального языка равен не10, а 20). Датчане, признав Хартию, уведомили, что не собираются ее применять. Латвия и Эстония категорически отказываются ее и подписывать и ратифицировать. Франция и Россия, присоединившиеся к Хартии, до сих пор ее не ратифицировали.

На Украине Хартия вступила в силу в 2006 году, а в 2007 году украинские власти представили в Совет Европы доклад о ее начальном исполнении. И хотя он подвергся резкой критике в альтернативном докладе Украинской ассоциации преподавателей русского языка, тем не менее считается, что на Украине применимы все положения Страсбургского документа, главное в котором — защита прав и свобод национальных меньшинств в сохранении их национальной идентичности, обеспечение сохранности культурного многообразия Европы. Напомню, что кроме 47 государственных языков в Европе насчитывают 23 официальных и более 60-ти региональных языков. Украинским языком, которым владеют около 50-ти миллионов человек в мире, причем 40 миллионов считают его родным, является региональным в ряде стран — в Белоруссии, Польше, Словакии, постюгославских государствах. Желание принять национальный закон, утверждающий внутригосударственным актом акт международный, понятно и похвально. Но он не изменит ничего по существу, если Украина считает, что она исполняет с 2006 года Хартию региональных языков. Изучив до сих пор не утвержденный закон N 9073, из-за которого сломано столько копий, не усмотрел в нем ничего революционного. Русский язык в нем рассматривается в ряду других языков национальных меньшинств Украины — от венгерского до крымско-татарского и русинского. Каждый язык велик и самоценен. Некоторые языки нынешних национальных меньшинств Украины сыграли важную, а в определенные периоды истории — наиважнейшую роль в формировании современного украинского языка, как польский, к примеру. Но русский язык на протяжении, как минимум, последних трех столетий не был языком национального меньшинства. По существу, он не является таковым и в современной Украине, существуя в творческом взаимодействии с украинским языком. И дело не в том, в каких регионах Украины он используется больше или меньше.

Создавая новую национальную государственность, власти Украины — вне зависимости от их политических предпочтений — проявляли особую заботу о бытовании украинского языка. Такой подход вполне объясним. Но он одновременно обнаруживает своего рода недоверие к самоценности украинского языка, уникального и прекрасного, который в состоянии выдержать любое иноязычное воздействие. Для меня, человека, влюбленного в Украину и украинскую культуру, двуязычие Украины всегда было признаком силы, а не слабости — и украинского, и русского языков.

Конечно, можно считать Анну Горенко региональным автором, оставившим свой след в одесской литературе, но видит Бог, значительно важнее, что Анна Ахматова была великой русской поэтессой, которая принесла славу Украине и России. Выразила их боль и надежду. Как Гоголь, Булгаков и Олеша.

http://www.rg.ru/2012/07/25/shvydkoy.html

Нам не остановить время

Запоздавшие законы вряд ли сделают жизнь лучше

2012-07-25 / Вера Леонидовна Цветкова — обозреватель «НГ-антракта».

Лето, на телевидении мертвый сезон. Кроме разве что «Доктора Хауса» на «Домашнем», смотреть в «ящике» нечего. Передачи поуходили в отпуска до сентября, телезрители, а это, как принято считать, в основном публика возраста 45+, рассеялись по Турциям и дачным грядкам. Наступило то благостное время, когда телевизионщики отдыхают от зрителей, зрители – от телевизионщиков, а в индустрии стоит тишь да гладь.

Ан не совсем: забеспокоились телевизионщики. Настолько, что даже выступили с письмом об отсрочке на год Закона «О защите детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию», который должен вступить в силу 1 сентября. И их можно понять, потому что в соответствии с этим законом по крайней мере два-три федеральных канала надо закрывать сразу, не говоря про отдельные рейтинговые программы. Для справки: закон был принят Думой два года назад, подписан президентом год назад. Вроде и было время подготовиться-перестроиться, однако…

Возникает множество вопросов. Если телевидение – это бизнес, кто станет отказываться от высоких рейтингов, которые дают как раз самые безнравственные форматы? Если телевидение не бизнес, то что оно? Идеологическое оружие, кафедра, а может быть, полубизнес-полуидеология? (Представить такое образно – Босх отдыхает, но у нас все представимо.) И, самое главное, при чем тут дети, если все отлично знают, что нынешние дети телевизор не смотрят? Мой не смотрит, соседский не смотрит, подружкин не смотрит – уверена, и ваш не смотрит тоже. Под соусом спасения детских душ начальники решили избавить взрослую аудиторию от похабщины-стрельбищи-кровищи? Дело благое – если, конечно, получится.

Опыт показывает, что в России всегда получается так, как в рассказе Аверченко, в котором король издает указ переводить слепцов через улицу. Хороший указ, правильный, но по ходу спускания вниз он настолько трансформируется, что в итоге городовые хватают слепцов и отправляют в кутузку. Уже озвучены опасения, что запретят Волка из «Ну, погоди!», склонного к табакокурению, и прочую заслуженную классику, имеющую сцены застолий и возлияний. Хотя в законе вроде бы черным по белому написано, что он не распространяется на рекламу (а это еще почему?), научную информацию и произведения, имеющие художественную ценность. Увы, в законе ничего не говорится о запрете использования детей во взрослых программах, что происходит сплошь и рядом. У нас позволительно расспрашивать в студии изнасилованную девочку, что да как было, или допытываться у мальчика: «А правда, что в вашем детском доме трупы умерших ребят складывали в коридоре?» Убей бог, не могу понять, как можно допускать подобное на ТВ. По мне, это будет пострашнее табакокурения.

Если все же говорить о детях – не поздно мы спохватились? Выросло целое поколение, которое при виде тонущего человека (аварии, пожара) хватается за мобильник и принимается снимать вместо того, чтобы броситься на помощь. Всегда было на уровне инстинкта: столкнулся с ситуацией, когда время идет на секунды, – автоматически, не раздумывая, действуешь. Ну, и где этот инстинкт после 20 лет свободы и демократии? За это время выросло поколение с клиповым сознанием, живущее в виртуальном компьютерном мире с виртуальными друзьями и невсамделишными огорчениями и радостями. Компьютер хорош в прикладном значении – как поисковик, электронная почта и пишущая машинка. Как место, где можно быстро организовать помощь пострадавшим от пожаров и наводнений, собрать волонтеров для поиска пропавшего ребенка, но не как жизнезаменитель, каким он стал для наших детей!

Далее. Может ли быть огромная помойка светочем свободы, как утверждает продвинутое меньшинство? Хороша же такая свобода – свобода скрываться под ником и поливать грязью всех и вся, свобода убогих умом и психикой выплескивать на мир свои комплексы. И в самых продвинутых странах – Англии, Германии, Америке – осуществляется контроль над Интернетом, а уж в странах третьего мира он просто необходим. Принятый недавно закон о реестре запрещенных сайтов не только нужен – он припозднился. Под нажимом прогрессивной общественности Дума постановила, что закрывать сайт можно на трех конкретных основаниях: если он «содержит информацию педофильского, наркоманского или суицидального характера». А если урод гордо выложил на личную страницу свое изображение с «трофеем» в руках – отрубленной им головой собаки? А если мальчики выложили видео, как они издеваются над бомжом? А если девочки выложили видео, как они ногами забивают свою подружку? Это как, не принесет вред здоровью и развитию? Относится к пресловутой свободе информации?

Вообще, не слишком велики издержки свободного Интернета? Мне нравится фраза: «Все это было всегда, просто скрывалось». (А хоть бы и так – зато не задавались модели негативного поведения.) В докомпьютерную эпоху не было придурков, ослепляющих лазером пилотов, и кретинов, обстреливающих рейсовые автобусы. Подозреваю, жертвы прогресса заигрались в компьютерные «стрелялки» настолько, что переносят свой игровой опыт в реальность. Так и хочется спросить ратующих за абсолютную свободу Интернета: самим не страшно за ваше конкретное будущее? Ведь не подадут стакана воды – снимут на мобильник, как подыхаете от жажды. И выложат в Сети.

Герой одной из пьес Герхарда Гауптмана, убежденный фашист, говорит другому герою, интеллигенту и интеллектуалу: «Вам не остановить время», – а на дворе – 34-й год прошлого века… Все знают, что затем последовало. Боюсь, что и нам, несмотря ни на какие новоиспеченные законы, не остановить время. И не изменить времена.

http://www.ng.ru/style/2012-07-25/8_time.html

Зачем ходить в музеи

Александр Генис  20.07.2012 09:30

Когда  живопись еще робко пробивалась на компьютерные экраны, директора музеев нервно заявили, что качество изображения не идет ни в какое сравнение с оригиналом.

— Не понятно, — сказал тогда Билл Гэйтс, — радуются они этому или огорчаются.

Сейчас технический уровень уже превосходит возможности нашей оптики.  Электронная репродукция высокого разрешения требует 10-часовой съемки и миллиарда пикселей (в сто раз больше обычной цифровой фотографии). Первыми такому обращению подверглись 17 картин, выбранных каждым из знаменитых музеев. Уффици предоставил «Венеру» Боттичелли, Лондон – «Послов» Гольбейна, Эрмитаж  – Каналетто, Третьяковка – «Явление Христа народу», потребовавшего 12 мегапикселей, нью-йоркский МОМА —  «Звездную ночь» Ван Гога.  А в целом, так или иначе, Гугл, например,  показывает  32 тысячи работ из 151 музея 40 стран.

Сократив  до одного клика путь к любому шедевру, интернет демократизировал мировое искусство  и, как считают снобы, обесценил его.

Каждая техническая революция перераспределяет границы искусства. Так было с фотографией, которая исключила из живописи критерий сходства. Так было с кино, которое отменило реализм в театре. Так происходит сейчас, когда компьютер учит нас отделять виртуальную действительность от  живого опыта. И чем больше успехи первой, тем нам дороже второй.  Именно поэтому электронные музеи не заменили обыкновенные, а лишь еще больше привлекли зрителей,  попутно обращая  их из  поклонников в паломников.

— Искусство, — говорит философ, разочаровавшийся в более радикальных мерах,  — затыкает в душе ту же дыру, которая приходится на религию;  они даже не спорят и требуют того же: охоты к переменам внутри, а не снаружи.

Компьютеру с этим не справиться. Взяв на себя информацию,  он виртуозно  доносит  ее до каждого и обнаруживает пределы своих возможностей.  Если раньше мы входили в музей, чтобы познакомиться с его содержимым, то теперь – чтобы побыть с ним.  Чем больше мы знаем о картине, тем больше мы хотим узнать о себе  – о том, как будем чувствовать себя в ее присутствии. В конце концов, живопись – трансформатор повседневности, и, деля с ним одно пространство, мы попадаем — если не торопимся — в силовое поле, преображающее жизнь в искусство.

Я испытал это на себе, когда, приехав в Вену через много лет после первого, торопливого, как поцелуй в парадном, свидания, я уселся у «Вавилонской башни», ибо сочинял тогда книгу с таким же названием  и надеялся что-нибудь узнать у Брейгеля.  Час спустя я так привык, что перестал различать детали,  но затем у меня открылось второе дыхание, а у картины – второе дно. Я заметил, что башня  — телесного цвета, что она больна и что  вот-вот, будучи не в силах устоять под тяжестью  очередного этажа, обрушится на ничего не подозревающий город.

Что еще мне бы смог открыть Брейгель, я не знаю, потому что один смотритель привел второго, который не спускал с меня глаз, пока я наконец не покинул зала.

http://www.svobodanews.ru/content/article/24647654.html

Тень культуры

Максим Кантор «Эксперт» №28 (811) /16 июля 2012

Сначала они шутили над социальными табу — и это было смешно, потом шутили над идеологией — и это было здорово, потом стали шутить над культурой — и это стало глупо, потом стали шутить над страной — и это стало противно. А потом над народом — и это сделалось отвратительно

Понятие «народная смеховая культура» вошло в обиход интеллигентов благодаря работе Михаила Бахтина «Поэтика Франсуа Рабле». Бахтин рассказал о «карнавальном сознании» средневекового мира, показал, как язык площадей противостоял языку монастырей и королевских дворов.

«Гаргантюа и Пантагрюэль» есть образец контрязыка, утверждал Бахтин. Исследователь писал о переворачивании смыслов, о «материально-телесном низе», который противостоит идеологии. Эвфемизм «материально-телесный низ» обозначал вульгарности и похабства, без которых нет площадной жизни. Не то чтобы в России обожали Рабле, но обретение свободы через смех стало для интеллигенции откровением.

Парадоксально, что народную смеховую культуру она опознала как свою, хотя смеховая культура — это, вообще говоря, коллективное сознание народной общины.

Но к искомому моменту советской истории городская прослойка как раз оформилась как своего рода община, а той первичной общины, которую старательно рушили Столыпин и Троцкий, уже не существовало. Городская прослойка идентифицировала себя с интеллигенцией: считалось, что эта прослойка — носитель культуры и хранитель знаний. На деле, разумеется, это было далеко не так. Солженицын характеризовал эту страту как «образованщину», а у народа слово «интеллигент» стало ругательным — и не потому, что водитель троллейбуса не уважал Менделеева и Ключевского, но потому, что среднеарифметический выпускник Полиграфического института, обыватель с запросами, уже не был «народом», но и «профессором» не собирался становиться. По сути, он был никем — горожанином и только.

Возникла вязкая городская среда со своим кодексом поведения, с фольклором и с определенной связью с русской интеллигенцией. Связь была символической — так итальянцы наследуют древним римлянам. Но важно, что в качестве самоназвания городская община выбрала себе имя «интеллигенция», а вместе с именем присвоила и наследие судеб Соловьева и Блока, Пастернака и Достоевского.

К моменту публикации книги Бахтина уже было ясно, что новая интеллигенция не разделяет с народом убеждений, а общую судьбу разделяет поневоле, и говорят они на разных языках. Народ (так считалось) отныне имеет общий язык с коммунистическим начальством — да, собственно, начальство и есть народ, кухарки управляют государством. Языком народа-начальства стал бюрократический жаргон, а язык народной культуры перешел в ведомство городской общины. Брань и матюки циркулировали в городской среде, интеллигентные барышни загибали такие обороты, что дореволюционный извозчик бы ахнул. Но после книги Бахтина под бытовую распущенность подвели теоретическую базу.

Оказалось, что соленая шутка имеет культурный подтекст: культуру только выдавали за целое — на деле это две культуры: охранительная и радикальная, регрессивная и прогрессивная. И в этот момент произошел оглушительный перформанс, затмивший все последующие. Городская община немедленно идентифицировала себя с народом — а народ почли яко не бывшим. Основания для перформанса были: община народная распалась давно, коллективизация страну проутюжила, что там спасать — Палех? Хохлому? Где он был, этот русский народ? Народ подался в революционные матросы да в работники райкомов, спившиеся колхозники и дворники — это что, народ? Анчоусы и быдло, точнее не скажешь.

Так кто же отныне правообладатель народной культуры, как не городская среда?

После того как теория Бахтина была усвоена, стало само собой разумеющимся, что культура — понятие двусоставное и языка имеется сразу два: на одном говорит начальство (и бывший народ), а на другом — городская среда интеллигенции. Официоз говорит серьезно — а культурные люди серую серьезность вышучивают.

Книга о народной смеховой культуре произвела эффект, сопоставимый с эффектом от «Архипелага ГУЛАГ»; разница в том, что Солженицын описал бедствие, а Бахтин показал форму сопротивления беде: требуется уйти из официальной культуры в народно-смеховую.

Надо сказать, что понятие двух культур было введено еще В. И. Лениным, который писал о «буржуазной культуре» и «культуре пролетарской». Суждения Ленина прогрессивная интеллигенция в грош не ставила, его учение о «двух культурах» было предметом насмешек, но через пятьдесят лет после смерти тирана именно его теория была признана истинной. Правда, отныне прогрессивную культуру именовали не пролетарской, а «народно-смеховой», и принадлежала она уже не народу, но городской среде.

Развитие ленинской теории в эпоху финансового капитализма имело ту особенность, что носителем «прогрессивной» протестной культуры оказался класс потенциальных потребителей, а официоз выступал за натуральное социалистическое хозяйство. Дни официоза были сочтены.

Форма сопротивления была выбрана в соответствии с раблезианско-бахтинскими рецептами: это смех — язвительный, разрушительный. Смех разрушал иллюзии касательно возможного единения общества — ничего общего мы с вами иметь не желаем. Вы нам пятилетки, светлое будущее, солидарность трудящихся — а нам смешно! Какая солидарность? С кем солидарность? С вами? И мыслящая часть общества захохотала.

Время, которое нынче именуют застоем, было развеселым временем перманентного капустника. Всенародным карнавалом это назвать было нельзя, поскольку народ в карнавале не участвовал: мужики по-прежнему работали на заводах — этой рутины никто не отменял, даже если прогрессивный дискурс и не поддерживал это нелепое занятие. Пьяницы и анчоусы водили поезда, работали в поле и строили дома, и многие из них тяжело пили — а что с них взять? Одним словом, так называемому народу было не до смеха, но это мало кого волновало — сострадать было некому: народная культура перекочевала в другое место, а вместе с культурой ушло и такое необходимое обществу качество, как сострадание. Сословие инженеров и творческих работников провело лет двадцать в оглушительном хохоте. Это был качественно новый смех, нежели в хрестоматийно-сталинские советские времена.

Вообще, со времен издания Бахтина содержание смеха в России поменялось. В советские времена, во время войны, на стройках или в институтах, в московских дворах и в школах смеялись иначе.

Не в том дело, что смех замирал на губах дрожащих людей.

Дрожали не беспрерывно, и дрожали не все. Теперь, между прочим, тоже хватает горя: вот посадили группу Pussy Riot, закрыли Openspace, и вообще мир на грани войны — но ведь мы до сих пор беспрестанно смеемся. Вы не замечали, что все вокруг хихикают? Иногда даже хочется спросить журналистов: а что это вы постоянно хихикаете?

Хихиканье прекращается, лишь когда субъекты хихиканья попадают в передрягу; но едва тот же Openspace возобновит работу, а девушки-акционерки выйдут на подмостки — хихиканье возобновится. Сегодня никакая культурная деятельность не обходится без шутки, журналист не новостями ценен, а умением отколоть коленце. Открываешь «Коммерсантъ» — журналисты поголовно острят, открываешь «Газету.ру» — опять острят.

Вот и в советские времена люди тоже смеялись, шутили, хохотали — имелся критерий смешного, но тогда смешным считали иное. И острили с некоторыми перерывами — чаще были серьезны.

Нет-нет, не подумайте, что здесь содержится панегирик советской власти! Я о другом — о микробе смеха, который однажды вошел в общество. Я помню время, когда серьезный тон сменился на шутливый и шутка стала постоянной в разговоре, когда диалог без шутливого тона стал признаком неинтеллигентности. Прежде, вероятно года до 1975-го, в молодежных компаниях говорили серьезно. То есть иногда шутили. А иногда не шутили. Даже выпивку обсуждали без шуток — серьезно шли, покупали портвейн, садились распивать. А потом, на излете брежневского времени, возникла атмосфера перманентного балагурства.

Ночные клоунады на кухнях и бесконечные анекдоты благодаря Бахтину получили культурное оправдание. Отныне завсегдатаи посиделок превратились в подвижников, в борцов с режимом. Острили в знак фрондерства, это стало этакой белой ленточкой на рукаве. Термин «карнавализация» приобрел характер эстетического определения: так, художники-семидесятники стали изображать маскарады и попойки, и это называли «карнавализацией».

Окончательно так называемая вторая культура, протестная культура, культура десакрализации, оформилась, когда теории философии постмодернизма были транслированы в советскую сонную жизнь. Снабженцами выступили доморощенные культурологи, переводившие (как некогда из Маркса с Фейербахом) отрывки, причем не всегда грамотно. Окормляемая паства не знала ничего, помимо приведенных отрывков, но не сомневалась: ей дали лучшее из возможного!

Постмодернизм! Новые французские философы объяснили российским кухонным сидельцам принцип «деконструктивизма», разложения любого суждения на несущественные подробности, устранение любой тотальной категории, и тут же выяснилось, что все мы — стихийные постмодернисты. Назвать кухонного остряка «постмодернистом» было так же эффективно, как сообщить крестьянину, поджигающему усадьбу, что он марксист.

Постмодернизм в представлениях интеллигентов, отвергающих режим с платформы кухни, стал эквивалентен свободе.

Не хватало спички, чтобы гремучая смесь «карнавальной культуры» и «философии деконструктивизма» рванула. Этой спичкой стала теория «открытого общества» Карла Поппера, в ней история человечества представала как поединок тоталитаризма и демократии. И эта дихотомия удачно корреспондировала с теорией двух культур и деконструктивизма.

Человеческому сознанию (особенно сознанию интеллигента в стаде) необходимо умственное усилие, чтобы теория стала личным убеждением, — но важно, чтобы данное усилие не было чрезмерным. Вот эта операция оказалась доступной и произвела впечатление интеллектуальной работы.

Интеллигенты сами додумались, что тоталитаризм порождает официальную культуру, а демократия — контркультуру, смеховую. Тут уж только ленивый не понял, что существует тоталитарное общество, наследуемое в истории от Платона вплоть до Брежнева, а противостоит идее тоталитаризма идея демократии, десакрализованного общества, то есть идея карнавализации. А уж путь к карнавализации лежит через постмодернизм. Это была ясная логическая цепочка. Это была даже не двухходовка, а целая комбинация из трех ходов, и те, кто осилил эту комбинацию, обрели уверенность в том, что у них есть убеждения.

Появились сочинения по поводу «другой культуры», «культуры-2», оппозиции и авангарда. Это были неплохие сочинения, остроумные и неуязвимые. Попробуйте-ка поспорить с остряком по поводу уместности острот: немедленно выяснится, что вы стоите на ретроградных позициях тоталитаризма. Так была сформирована новая идеология — и появились комиссары. Они говорили, что идет новое, актуальное, радикальное. И люди боялись спросить: а что это значит? Актуальное — это какое?

Торжество тени

Так возникла унылая школа московского концептуализма — паноптикум пожилых мальчиков и их бойких кураторов. В те годы во всяком учебном заведении, готовящем бесконечных инженеров, находились остряки, отточившие свое мастерство в курилках под лестницей, — они и стали творцами нового типа, Это была группа вечных юношей, ничего не умеющих и не много знающих, но со смешинкой во взоре, с постоянной ухмылкой и привычным подскоком. Они были не способны написать подряд два абзаца, продумать мысль длиной в десять сантиметров, нарисовать кошку — но им объяснили, что умений от них не требуется. По самоназванию это была интеллигенция, но интеллигенту отныне не требовалось доказывать свою роль знаниями: требовалось иное — бесконечный капустник. Почему же вот эта публика — интеллигенция? — возмущались иные. Скептикам предъявляли учебник Михаила Бахтина, пособие по народно-смеховой культуре, объясняли, почему данный недоросль не просто балбес, но интеллигент с позицией. Рассказывали про скоморохов, жонглеров, трубадуров, объясняли про две культуры. Оригинальную работу Бахтина не читал почти никто — это довольно вязкий текст, — но индульгенцию, выписанную Бахтиным, выучили наизусть. Смейтесь — и обретете свободу. Бахтин ничего подобного не писал (про это речь ниже), но так он был услышан.

Вышучивали стереотипы и штампы бытия — и делали это крайне однообразно. Как и следовало ожидать, борьба со штампами стремительно превратилась в однообразный бесконечный штампованный продукт. Собственно, оригинальным может быть лишь создание нового образа — но шутка по определению есть вещь вторичная по отношению к объекту шутки. Образов концептуализм создавать не мог и не собирался. Сегодня фигурантам под шестьдесят, это все те же пожилые подростки, состарившиеся в вечном капустнике. Они так же шутят, хотя пора задуматься о вечном.

Московский концептуализм и в могилу сойдет с кукареканьем на устах. Спаяла группу нелюбовь ко всему, что серьезно: к живописи, к литературе, к философии и к истории. Тень не может любить знания, поскольку первым знанием будет знание о природе тени.

Страстная ненависть ко всему серьезному и всему первичному осталась главным достижением «культуры-2». Тень ненавидит предмет, ее образующий. А сама тень предметом стать не в состоянии — она пуста.

Здесь произошла важная смысловая подмена — отчасти в ней повинен теоретический постмодернизм, но подлинного эффекта добилась практика. Рефлексией стали именовать деструкцию, иными словами, предметным действием стали называть эффект отброшенной тени.

А это некорректная подмена.

Рефлексия предполагает независимого носителя, то есть субъекта, наделенного независимыми свойствами и независимой реальностью и способностью к суждению. Это независимое суждение и является рефлексией мира — чтобы его произвести, необходимо быть. Но тень не представляет собой отдельной реальности, она не самостоятельный субъект, не образ. Тень лишь уплощает существующий образ, переводит его в ничто. Этим и занимался, в частности, концептуализм. Ни оригинальной живописи, ни значимого словесного творчества концептуализм создать не мог, как не мог создать даже индивидуального образа художника — явлен парад унылых пожилых фантомасов.

Тень десакрализует образ, а собственной реальности не создает.

Шутка и высмеивание есть по определению тень серьезного слова, даже тень тени, ибо само высказывание уже есть интерпретация идеи.

Если следовать логике Платона, чувственное воплощение идеи в предмет есть «тень» идеи, но здесь возникло нечто обратное — отброшенную предметом тень объявили идеей. Подмену эту произвела философия постмодернизма, а московский концептуализм довел это противоречие до абсурда.

Так возникло властное царство теней, отброшенных смыслами, но собственного мира тени не создали.

Тень нуждается в субъекте, ее отбрасывающем, но и ненавидит этого субъекта — за первичность. Это ненависть спонтанная, вспыхивающая к любой законченной и самодостаточной форме. Не только картина умерла, не только роман не нужен, но любое серьезное вызывало легкий приступ тошноты, милую зевоту — и остроту, остроту, остроту в ответ. Так они все шутили и шутили, пожилые юмористические юноши, симулякры искусства, конферансье русской культуры.

Стайки молодых людей, называвших себя концептуалистами, не придумали ни единой концепции (так сложилось, что концептуализм не продуцирует концепций), но занимались тем, что разрушали идеологические табу. И это было очень важной, карнавальной работой. Тогда появилось понятие «акция» — артистов звали на площади, на улицы, производить действия, коллективно пошутить, сделать что-либо нелепое и смешное. Это должно было противостоять табу социалистического коллектива.

Юноши ездили на природу, вешали между деревьев смешные лозунги, фотографировались, смеялись — безобидная, в сущности, деятельность. Эту деятельность стали называть контркультурой, актуальным творчеством.

Сначала шутили над социальными табу — и это было смешно, потом шутили над идеологией — и это было здорово, потом стали шутить над культурой — и это стало глупо, потом стали шутить над страной — и это стало противно. А потом над народом — и это сделалось отвратительно.

Народа вроде бы уже и не было в природе — где он, этот самый народ? Носители смеховой народной культуры — это ведь отныне интеллигенты!

Однако народ тем временем продолжал существовать. Его страна распалась, его нищенские сбережения обратились в пыль, его будущее сделалось сомнительным — но народ все еще жил. Народ еще посылали на войны — в Чечню, или в Абхазию, или в Приднестровье. Народ привычно продолжали убивать — взрывая дома, лишая пенсий, отключая электричество. Причем делал это не злокозненный президент и его коррумпированная клика, а, так сказать, вся система вещей, именно принципы блага, которые исповедовала городская потребительская община: финансовый капитализм, рынок, корпоративные истины.

Можно ли оставаться носителем «народно-смеховой культуры» и одновременно быть включенным в систему корпоративного правления? Можно ли быть скоморохом, зовущим к торжеству финансового капитализма? Этот вопрос благополучно разрешен на лондонских эстрадных концертах оппозиционной куплетистики — да, скоморох может быть не левым, но правым. Но меняет ли это суть скоморошества — этот вопрос открыт.

По идее смеховая культура должна выражать сочувствие угнетенным и осуждение угнетателей. Но произошел моральный сбой: среда потребителей шутила, но осуждать систему вещей не хотела — шутливые акции были плотью от плоти акций финансовых, концептуализм стал официальным языком финансового капитализма, а вечная шутка сделалась чем-то вроде дежурной улыбки банковского клерка.

Над народом скоморохи финансового капитализма шутили не со зла. Бенефициары шутливых акций ничего другого не умеют: могут или острить — или кусаться, если значительность острот поставлена под вопрос. Это довольно нелогично: если разрешено высмеивать официальную культуру, то должно быть разрешено высмеивать тех, кто делает это: академиков осмеяли, теперь пошутим над теми, кто их высмеял, но этого уже нельзя. Шутки объявили «неприкасаемым запасом» второй культуры, то есть идеологии. Так возникло неожиданное развитие теорий Бахтина и Ленина — появилась «антинародная смеховая культура», идеология нового времени.

Полдень культуры

Вторая культура — это идеология, тень живой культуры. При советской власти такой тенью стал соцреализм, в эпоху разворовывания Российской империи — концептуализм, официально объявленный актуальным искусством победившей демократии.

Тень у культуры имеется всегда, но время от времени она удлиняется — и длина прямо пропорциональна степени гниения общества. В гнилых государствах тень культуры, то есть идеология, неимоверно длинна. В эпоху Возрождения, в эпоху Просвещения германских княжеств, во время Перикла тень у культуры короткая.

Эти времена, когда тень коротка, следует определить как Полдень культуры — и потому, что тень идеологии сжалась, и потому, что само здание культуры явлено во весь рост.

Культура народа — здание цельное, многоэтажное и сложнопостроенное, но это единое здание. И язык в этом здании один, органично сплавляющий в себе жаргон жонглеров и латынь монастырей, язык революционных матросов, брань таксистов и истовую проповедь Аввакума. И Чаадаев, и Толстой, и Маяковский, и Аверинцев — это все один и тот же язык, это одна и та же культура. И Хармс — и Шолохов, и Гумилев — и Симонов — это одна и та же русская культура, как это ни покажется оскорбительным для тех, кто делит культуру на «белых» и «красных». В конце концов, и Гумилев, и Симонов — оба были солдатами и знали, что такое воевать за Родину. Но есть еще более важное основание единства.

Именно про это основание единства и написан «Гаргантюа и Пантагрюэль». Книга эта оглушительно смешная и исключительно серьезная одновременно, как и все книги такого эпического замысла — «Дон Кихот», «Похождения Швейка» или «Записки Пиквикского клуба».

«Гаргантюа и Пантагрюэль» есть фактический Новый, Новейший Завет времени Ренессанса. Это новое Пятикнижие, где Бог Отец и Бог Сын явлены в окружении современных им апостолов-бражников, Эпистемона, Эвсфена, брата Жана, Панурга и других, общим числом двенадцать. Рабле нисколько и не скрывал своего религиозного, архисерьезного замысла — и то, что ему было «милей писать не с плачем, но смехом, ведь человеку свойственно смеяться», не исключает того, что цель книги серьезнейшая. Это был столп веры — освобожденной от ханжества, иерархии лизоблюдов, жестокости мирских царей. Это вера в христианское свободное государство, модель которого Рабле нарисовал в проекте Телемской обители, построенной братом Жаном по воле Пантагрюэля. Эта фактическая утопия равенства и братства подобна теологическому проекту всемирной монархии Данте. В этой конструкции и содержится смысл послания Рабле.

Этот столп веры поддержан рыцарем Дон Кихотом Ламанчским, Пиквиком, которого иначе как ангела во плоти и понять невозможно, и героем Швейком — воплощением не столько шутки, сколько сострадания к народу.

Теория двух культур (официальной мертвой и параллельной живой, смеховой) властно овладела умами, даже и спросить неловко: а вдруг Бахтин ошибся и двухкультурности нет никакой? Однако и в святости КПСС некоторые усомнились, и вопрос такой правомерен. И Поппер не во всем прав, и Деррида не безупречен, и деконструктивизм не единственный инструмент анализа реальности, и шутка не рефлексия. Мы обязаны допустить такой поворот рассуждения — хотя бы в качестве уважения к тому, что тотальных истин не бывает, и если Поппер в этом отношении прав, то его теория первой должна быть подвергнута сомнению.

Не существовало общего для всех тоталитаризма, нет единой для всех свободы, фашизм и большевизм — разные степени угнетения, нет общего зла, но есть множество градаций зла — как нас учат Данте и Святое писание. Жизнь и история сложнее либеральной дихотомии, и культура тоже сложнее.

Менестрели и монахи Прованса и Лангедока, альбигойцы и крестоносцы, большевики и белогвардейцы, нищие и короли, бомжи и финансисты — это одна культура. Эти люди делят одну историю, в которой смех и слезы сплавлены в одно, и, как это ни банально звучит, этот сплав и есть судьба народа, судьба культуры.

Не было отдельной второй культуры, но идеология — инструмент управления культурой — имеется. Иногда идеология выдает себя за авангард — так Тень из сказки Шварца стала премьер-министром. Надо сказать тени: «Тень, знай свое место!» — и она растает.

А культура у общества бывает только одна, как свежесть у осетрины, как язык у народа.

И смеховая культура народа образует единое целое с культурой монастырей, великие трубадуры воплощают знание и насмешку над знанием, веру и сомнение — и все одновременно. Сочетание несочетаемого — это и есть культура.

«Куда бы ни пошел, везде мой дом, чужбина мне — страна моя родная» — эти противоречия совместимы, — «Отчаянье мне веру придает, я всеми принят — изгнан отовсюду», — писал Франсуа Вийон.

Памятник Вийону, бродячему поэту-жулику, поставили у Сорбонны.

http://expert.ru/expert/2012/28/ten-kulturyi/

О жизни и о бозоне

Михаил Швыдкой: Высшее образование становится эквивалентом счастья

11.07.2012, 00:21″Российская газета» — Федеральный выпуск №5829 (156)

Инициатива Никиты Михалкова, высказавшего министру культуры РФ Владимиру Мединскому пожелание, чтобы в школьной программе было специально выделено время для просмотра ста лучших советских и российских кинофильмов, мне по-человечески понятна.

Несколько озадачило, правда, что внедрение кинематографа в систему образования надо считать важнейшим политическим проектом, — но не стану придираться к мастеру, у которого, к тому же, много талантливых детей и внуков — потенциальных школьников и студентов. Наверняка было бы неплохо, если б наши дети, покидая среднюю школу, знали сто лучших произведений изобразительного искусства, созданных в России, сто лучших книг, написанных на русском языке, сто сочинений великих русских композиторов и сто лучших спектаклей, поставленных наилучшими отечественными театральными режиссерами по пьесам наилучших отечественных драматургов. Но привлекательная простота подобного подхода к изучению шедевров отечественной культуры, к сожалению, не изменит качества гуманитарного образования. И дело не только в том, что подобные отборы «первой сотни» всегда субъективны и даже не в том, что потребуется более пятидесяти тысяч педагогов (по итогам статистических исследований в России в 2011 году было 48 668 дневных общеобразовательных школ, а кроме них существуют еще вечерние школы и филиалы учебных заведений), которые смогли бы — пусть и в самой простой форме рассказать — о том, почему надо знать о существовании всех этих фильмов, романов, картин и спектаклей. Проблема существенно сложнее. Ведь важнее всего не заучить название этих ста фильмов или книг и даже знать их содержание, но почувствовать природу кинематографа и литературы. Именно творческое воображение поможет осознать великие открытия естественных наук — ведь не каждый школьный учитель сможет объяснить, что такое бозон. Этот проект должен быть не столько идеологическим, сколько развивающим. И подобный — развивающий — метод обучения должен определять преподавание всех школьных дисциплин. А это потребует коренной перестройки нашей средней школы, подготовки качественно новых поколений учителей.

Современная российская общеобразовательная школа по методике обучения весьма серьезно отличается от европейских и американских школ. Например, в финских школах, которые сегодня являются признанными мировыми лидерами по качеству образования и воспитания учеников (замечу, что они немало заимствовали у бывшей советской системы образования), около четверти учебного времени занимает эстетическое воспитание, которое способствует самореализации творческих возможностей ребенка. При этом творчество здесь трактуется расширительно, не сводясь к сфере художественных явлений. Надо понимать, что гуманизация образования определяется не только количеством часов на гуманитарные предметы, сколько целеполаганием самого существования общеобразовательной школы, ее миссией. Наша школа в значительной степени ориентирована на подготовку ученика к дальнейшему продолжению обучения, к поступлению в вуз, финская школа готовит к вступлению во взрослую жизнь. Здесь у ребенка формируются смыслы и ценности, которые должны во многом определить его будущую жизнь.

Понимая, что ЕГЭ (единый государственный экзамен), вокруг которого по-прежнему продолжаются острые дискуссии, безусловно важен в социальном плане, поскольку он дает равные шансы всем выпускникам средних школ для поступления в вузы, уверен, что невозможно сводить все школьное образование лишь к успешности или неуспешности подготовки к предвыпускному тестированию ученика, делать это единственным критерием качества преподавания. Для понимания современной реальности этого крайне мало. Никак не отрицая необходимости научить школьников навыкам решения физических или алгебраических задач, черчению или химии, не менее важно объяснить им устройство мироздания, выработать способность к самостоятельному познанию жизни. Нужно подготовить выпускника школы к способности самостоятельно справляться с новым знанием, которое неизбежно обрушится на него во взрослой жизни, умением разбираться в мощных потоках правдивой и ложной информации, которая будет искушать его всю жизнь, подталкивая к тем или иным решениям. Он должен понимать — хотя бы в самых общих чертах, — что происходит в современной науке и чем движимы художники, создающие концептуальное искусство и авторский кинематограф. И, наконец, необходимо, чтобы школа подготовила его к умению не только адаптироваться к социуму, но и сопротивляться ему. Важно, чтобы после окончания общеобразовательной школы молодой человек оказывался способен к самостоятельному выбору своего жизненного пути. К умению преодолевать дисгармонию бытия, что, говоря по чести, никак не связано с возможностью поступления в вуз.

К сожалению, сегодня все совсем по-другому. И дело не в инфантилизме выпускников, их позднем взрослении — хотя они в большей степени нуждаются в родительской опеке, чем рано повзрослевшие дети первых послевоенных лет. Проблема — в новых общественных установках, когда поступление в вуз становится своеобразной панацеей от многих социальных угроз и одновременно отсрочкой от столкновения с реальностью. Высшее образование становится эквивалентом счастья — а это на самом деле совсем не так. Не в вузе, а именно в общеобразовательной школе происходит мучительный и вдохновенный процесс взросления. Именно там закладываются ростки будущего. И очень важно, чтобы школа формировала не хорошо образованного потребителя, а творчески ориентированную личность, дерзающую созидать новый прекрасный мир.

Михаил Швыдкой

доктор искусствоведения

http://www.rg.ru/2012/07/11/shvidkoy.html

Банкротство элит

Философ Александр Секацкий — о том, какой урок Россия должна извлечь из европейского кризиса

12 июля 2012 Александр Секацкий

Ничто не ново под Луной, и история многократно становилась свидетелем того, как восходили к власти сплоченные группы людей, определяли достойных из своей среды, вели борьбу за первенство, а потом оказывались отброшенными на обочину, причем, как правило, все сразу: и лидеры, и «резервисты» правящего класса. Если такого отбрасывания не происходило, в глубокий упадок погружались само общество. Ибо государство способно вынести, нейтрализовать индивидуальные прихоти лидера, государство вообще чрезвычайно жизнеспособный институт. Но все же полная непригодность элиты расстраивает любой государственный строй независимо от тех процедур, которыми он возобновляется и поддерживается — будь то республика, где власть проходит через внешнее электоральное сито, или абсолютная монархия, учрежденная вроде бы «на века».

В любом случае от власти требуются некоторые качества, определяющие минимум ее профпригодности — и не будем обольщаться, эти качества могут быть вовсе не связаны с высокой моральностью, с какой-то особой самоотверженностью, иначе никакая власть вообще не смогла бы утвердиться в подлунном мире. Просто есть необходимый минимум, без которого эшелоны власти никогда не выстроятся, и о нем недвусмысленно писал уже Гегель. Это готовность к риску, к принятию решений и способность отвечать за собственные решения. Другое, впрочем, достаточно близкое, требование к «профпригодности» элиты — это умение не реагировать на пустые слова, умение интуитивно определять, что стоит и кто стоит за тем или иным набором слов. Пока контролирующие власть эшелоны не потеряли эти навыки, их претензии на власть имеют определенные основания. Но если власть имущих покидает даже такого рода вменяемость, общество обречено — обречено на революцию, на тихую деградацию, на потерю идентичности, это уж кому как «повезет».

События, происходящие в Европе в последние десятилетия и особенно в последние годы, свидетельствуют, что элита, последняя элита гуманистического Запада, подобно белой кобре из повести Киплинга «Маугли» (модного нынче источника цитат), пережила свой яд. Или, попросту говоря, выжила из ума. Еще раз напомним, речь идет не о «честности» в общечеловеческом смысле, ведь реальная политика все равно осуществляется в соответствии с принципом сверхобманщика.

Вкратце, суть этого принципа такова. Стремление к иерархической карьере в общем случае обратно пропорционально степени веры. Стало быть, априорное преимущество имеет тот, кто просто принял правила игры и играет на дистанции: удивительно ли, что сплошь и рядом во главе иерархии, политической или религиозной, оказывается наименее верующий? И история религии это подтверждает, и Пушкин прав: чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей… Тот, кто играет, чаще побеждает потому, что ему реже выпадает участь стать игрушкой.

Вероятно, хладнокровное продвижение поначалу будет довольно легким вплоть до уровня, который уже занимают выдвинувшиеся туда раньше обманщики, — а уж там начинается грызня по полной.

Но печальнее всего дело обстоит тогда, когда выдохлись и сверхобманщики, и наступило ленивое прекраснодушие в духе кота Леопольда, а если называть вещи своими именами, то придется говорить о тотальном малодушии, безответственности и трусости. Это неспособность что-либо решить и неготовность за что-либо отвечать.

Пожалуй, лучше всего подойдет сравнение с коллективом больницы, где все врачи обладают необходимыми дипломами и безупречной репутацией, но при этом что-то идет «не так». Дело в том, что в больнице давно уже отменены операции. А также болезненные процедуры и горькие лекарства. Едва ли не единственное средство, применяемое по отношению к пациентам, — анестезия. Ее врачи (они же политики, интересующая нас европейская элита) давно опробовали анестезию на себе, и вот теперь без разбору применяют по отношению к пациентам, руководствуясь при этом священным принципом: само главное — не причинять друг другу боли… а остальное как-нибудь само рассосется. Тем временем растет число запущенных больных, окончательно теряются навыки оперативного вмешательства. Диагноз (диагноз больницы) понятен: политкорректность в стадии полного безволия (обезволивания) с метастазами благих намерений по всему социальному организму.

Экономические последствия сейчас у всех на слуху и на виду: что уж тут говорить про брюссельскую бюрократию, если даже банкиры, первосвященники Маммоны, согрешили пред своим богом, занявшись раздачей кредитов сирым и убогим, то есть тем, кому требуется социальная помощь. Великая путаница, смешение коммерческих кредитов с социальными выплатами стало важнейшей причиной мирового финансового кризиса, ибо Маммона ревнив и не прощает осквернения своего алтаря. Впрочем, социальный паразитизм распространился по всему фронту, и апофеозом тут стала история с греческим островом Закинф, который вдруг поразила массовая слепота, не пощадившая даже главного егеря острова, тоже получившего удостоверение инвалида по зрению — что, впрочем, не помешало бравому охотнику исполнять свои обязанности. Ясно, что в действительности неизлечимой куриной слепотой страдает именно политическая элита Старого Света, и экономикой тут дело не ограничивается, собственно социальная политика находится в еще более плачевном положении. И здесь есть грустный символ анестезии, переходящей в эвтаназию, — это наказание, которое норвежское общество вынесло Андерсу Брейвику: спеть негодяю песенку, которую тот терпеть не может, — и истязать его этой песней до посинения! Можно было бы, конечно, пойти и дальше: разузнать самый нелюбимый сорт варенья преступника и всякий раз в его присутствии это варенье демонстративно есть… Впрочем, и так все понятно.

Всем известно про благие намерения и прекраснодушные прожекты, известно, куда ведет вымощенная ими дорога, особенно если она проходит через поле политики. Со времен Макиавелли мало что изменилось в этом отношении, но, похоже, уроки великого итальянца напрочь забыты. Лет пять назад мне довелось беседовать с российским госчиновником средней руки. Он описывал свои впечатления от встреч с европейскими коллегами, и его сбивчивый рассказ можно суммировать следующим образом: «Боже мой, да это же полные лохи… просто натуральные лохи! Одного не пойму — как это им удалось такую приличную жизнь наладить? Почему все не разваливается — просто загадка».

При всех скидках на российский менталитет удивление управленца в общем-то понятно, вот только проблема была сформулирована не точно. Им, этим политикам, тогда еще как-то удавалось окончательно не разладить то, что налаживали отнюдь не они. Но сошли со сцены последние зубры, понимавшие, что такое настоящая, ответственная политика: Шарль де Голль, Конрад Аденауэр, та же Маргарет Тэтчер, почили в бозе или ушли на покой их соратники. Взамен пришли политкорректные мальчики, котята кота Леопольда — и все-таки разладили, развалили созданное настоящими гражданами и их уполномоченными представителями общество. Теперь для Европы настала пора пожинать плоды их благих намерений, плоды преступного бездействия и паралича воли. Не только у меня нет сомнений, что обозначившиеся сейчас проблемы — всего лишь первые ласточки, всего только цветочки.

В свое время Бодрийяр писал, что капитал готов согласиться с критикой лишь для того, чтобы скрыть новое, еще более печальное положение вещей. Корпорации признаются в откровенной «эксплуатации персонала» только тогда, когда «эксплуатируемые» в действительности уже никому не нужны — ни работодателям, ни самим себе. Вот и европейские политики, похоже, подчиняются тому же закону: они соглашаются искать прохиндеев и авантюристов в своих рядах (и даже, страшно сказать, виновников в сексуальных домогательствах) лишь для того, чтобы отвлечь внимание от действительной проблемы, от своей полной никчемности, от своих декоративных должностей и игрушечных офисов. Они воистину хирурги, преисполненные сочувствия, вежливости, но, увы, не умеющие делать операции и боящиеся скальпеля. Во внешней политике они обслуживают американские инициативы, позволяя себе их покритиковать для отвода глаз, во внутренней — специализируются на заклинаниях, не имеющих реального смысла. И как водится, предприятие-банкрот выставляется на продажу, нечто подобное происходит сейчас с предприятием под названием «Европа». Целиком, конечно, никто не купит, но кое-какие активы весьма привлекательны…

Вопрос «кто виноват?», однако, совсем не прост. Повинна ли сама элита в своей деградации, общество в целом или даже целиком фаустовская цивилизация, доживающая отпущенный ей век, как полагал Шпенглер? Во всяком случае, придется признать, что элита США, намного более хищная и циничная, все же не выглядит столь плачевно.

Можно извлечь любопытный урок и для России — он тоже касается вопроса о пригодности «управленческого персонала страны». Уже давно отмечается «засилье юристов» в политическом теле Европы. Между тем господство правового формализма характерно как раз для периодов, когда роль носителей инициативы стремительно угасает и речь уже идет, так сказать, об остывающей Вселенной, в данном случае, остывающей социальной вселенной. По мнению самого внятного марксиста ХХ века Георга Лукача, главная характеристика восходящего класса, будь то пролетариат или буржуазия, состоит в решительном преобладании правополагающей деятельности над деятельностью кодифицирующей и правозащитной. Ведь подлинная задача «юридического сословия» (за пределами судебной власти) состоит в том, чтобы оформлять политическую волю народа, а не подменять ее бессодержательной словесной эквилибристикой. Одно дело правовая экспертиза, другое — реальная политика. Когда юрисконсульт становится главным действующим лицом в бизнесе, это верный признак того, что с «бизнес-климатом» что-то не в порядке. Как это не парадоксально, но и в политике дело обстоит сходным образом: если во главу угла поставлены юридические увязки, малодушие и безответственность непременно одержат верх над политической инициативой. Для Европы такой диагноз уже поставлен. У России, конечно, сейчас другие проблемы, но она на очереди.

http://izvestia.ru/news/530215

Алекса́ндр Куприя́нович Сека́цкий (род. 24.2.1958, Минск) — российский философ, публицист, писатель.

Александр Секацкий как публицист и философ — один из лидеров идеологической группы, получившей название «петербургские фундаменталисты». Член редколлегии журналов «Ступени» и «Комментарий». Участник международной конференции художников и философов современной Европы (1994) в Гамбурге с докладом «Искусство, желания и воля» и в 1998 году в Праге («Метафизика больших городов») с докладом «Метафизика Петербурга».

Не бойся, я с тобой

Михаил Швыдкой: В советское время от московских передряг мы сбегали в Грузию

04.07.2012, 00:34″Российская газета» — Федеральный выпуск №5823 (150)

«У самого синего моря/ Вчера я с тобою гулял./ И бедное, бедное сердце/ С тобою вчера потерял…» Андрей (его играет Никита Ефремов), один из главных героев фильма Резо Гигинеишвили «Любовь с акцентом», начинает петь этот старый романс на «золотой свадьбе», на которую он вместе со своей возлюбленной Лесей (Тина Далакишвили) случайно попадает в Батуми. И, желая поддержать его, к нему на сцену поднимается «золотая пара». Сначала Она в исполнении Нани Брегвадзе, а потом и Он — Вахтанг Кикабидзе. Их трогательное трио становится символической кульминацией картины, раскрывающей сверхзадачу этой по-своему сентиментальной и по-своему ностальгической кинозатеи. А сверхзадача проста и человечна: доказать себе и миру, что грузины и русские не враги друг другу. Они могут петь вместе, жить рядом, помогать друг другу в борьбе со злом и даже любить друг друга. Всего один куплет, и, уверен, у многих сидящих в темном зале, от воспоминаний перехватывает горло.

О том, как грузины поют русские романсы и лирические песни, можно написать искусствоведческие томы. Они действительно поют так, как никто в мире, проникая в самую суть русской души, но даже страдание превращая в музыкальный праздник. Эти звуки обрушиваются на тебя вместе с неконтролируемым потоком воспоминаний. Счастье, что режиссер позволяет каждому зрителю предаться мечтам о светлом прошлом, которое освещает сумеречное настоящее российско-грузинских межгосударственных отношений.

И будто вновь звучит в ушах гортанно-чеканный голос Георгия Товстоногова, который предпослал своему знаменитому спектаклю «Ханума» пронзительные строки Николоза Бараташвили в переводе Бориса Пастернака: «Свет небесный, синий цвет, / Полюбил я с малых лет». Небесный синий грузинского неба не один я полюбил с малых лет, и он живет во мне по сей день. В советское время в Грузию мы сбегали от московских неурядиц и передряг и — попадали в объятья друзей. Там, прежде всего в доме Бадри и Нелли Кобахидзе, в очень близкой и дорогой мне семье, я узнал многих удивительных людей: политиков, актеров, писателей, музыкантов, кинематографистов, ученых и крестьян, самых разных, путевых и не слишком, детей этой прекрасной земли. Мы разговаривали сутками, читали стихи, пели, пили, ругались, мирились. С кем только не сводила жизнь на этой земле. Я был знаком даже с Джабой Иоселиани, мы переписывались с ним по разным вопросам искусствоведческого характера, выступали иногда в качестве оппонентов на одних защитах диссертаций. Увы, большая часть моих друзей покоится на разных грузинских кладбищах, и память о них священна. А искренность дружбы оставшихся в живых я особенно оценил в конце сентября 2008 года, когда приехал в Тбилиси на семидесятилетие Роберта Стуруа. Его не могли отмечать широко, только что завершился военный конфликт с Россией, начавшийся из-за авантюризма грузинских властей. Все ругали эту власть, но не скрывали своей боли — они были патриотами своей страны. И точно знали, что власть и Отечество — это вовсе не одно и то же. Некоторые даже в сердцах говорили, что никогда больше их нога не ступит на российскую землю. Но так или иначе, все они понимали сложность моего положения — и не оттолкнули протянутой руки. Тогда, в первый же день прилета из Москвы, меня повели на небольшую — соразмерную обстоятельствам — свадьбу. Когда мы вошли в ресторан, где было человек двести пятьдесят, оркестр, увидев российского гостя, начал играть «Подмосковные вечера», а еще через полчаса мы уже поднимали бокалы за дружбу между русским и грузинским народами. И, конечно, с особой любовью и благодарностью вспоминаю здравствующего и поныне Святейшего и Блаженнейшего Каталикоса-Патриарха Всея Грузии Илию Второго — свое сердечное благорасположение к России и ее народу он не скрывал даже в самые трудные времена российско-грузинских отношений.

За то, что Р. Гигинеишвили предоставляет счастливую возможность пережить все происходившее с тобой еще раз, ему отдельное спасибо. «Любовь с акцентом» — это фильм о комедийных и лирических приключениях. Он о приключениях любви как таковой. Но больше всего он о любви к Грузии, к земле, где все могут найти отдохновение и примирение с самими собой. Куда стремятся и русские и даже финны (точнее, финка Хельга в очаровательном исполнении Анны Михалковой). Р.Гигинеишвили не скрывает подражания фильмам великих мастеров грузинского кинематографа, прежде всего Георгия Данелия и Отара Иоселиани. Для него культурный контекст важнее социального. Наверняка найдутся любители конспирологии, которые захотят узреть в этой ленте «грузинскую пропаганду». Но видит Бог, нас не надо пропагандировать. Я никогда не скрывал любви к этой прекрасной земле и удивительному братскому народу, что вовсе не обязывало меня принимать его нынешних правителей.

Такие фильмы не делают по заказу, разве что по воле сердца. Надо просто любить свой дом, и тогда не надо будет сочинять специальных программ «по созданию положительного образа кавказца». И уж если реализовывать такие программы, то для нашего государства было бы в высшей степени верно поддерживать совместные проекты с нашими закавказскими соседями. Такие, как фильм Р. Гигинеишвили или незаконченную работу Ю. Гусмана — ремейк культовой картины советских лет «Не бойся, я с тобой». Наша сторона не выделила на него ни копейки, хотя он был начат как российско-азербайджанский фильм. Скажу честно, я не очень понимаю, зачем создавать отдельные программы по созданию «положительного образа» отдельных народов. А что, положительный образ современного русского человека нам создавать не надо? Или представителей других 160 народов, живущих в нашем Отечестве?

Для того, чтобы разглядеть, расслышать положительный образ человеческого бытия, который не зависит ни от власти, ни от человеческой глупости и подлости, нужен поистине божий дар. И готовность сказать другому, незнакомому тебе человеку: «Не бойся, я с тобой!»

http://www.rg.ru/2012/07/04/lubov.html

Как я вышел на панель

Андрей Максимов: Мы отвыкли читать о хороших событиях

02.07.2012, 00:20″Российская газета» — Федеральный выпуск №5821 (148)

А вместе со мной вышли: Арина Шарапова, Этери Левиева, Михаил Швыдкой, Анатолий Смелянский, Леонид Млечин, Кирилл Набутов и другие замечательные люди. И вообще — все было вполне себе даже прилично. Чтобы не сказать — интеллигентно. Просто мероприятие так называлось — «панельная дискуссия». Вот мы и вышли все на панель: дискутировать. А вы что подумали?

Вы, любезный читатель, подозреваю: заподозрили что-то неладное, и стало вам интересно. А когда выяснилось, что речь просто про некую дискуссию идет, заскучнело как-то, не так ли? Оно и понятно: отвыкли мы (а может, отучили нас) про хорошее читать. Словосочетание «положительный пример» наводит скуку и желание немедленно растоптать, сжечь и уничтожить тот печатный орган, который позволил себе эдакую непозволительную роскошь: рассказать о хорошем.

Вот, например, есть у нас Академия российского телевидения, членом которой я имею честь состоять. Мы, телеакадемики, раздаем ТЭФИ, за что нас регулярно ругают: мол, дает не тем, не там, и не за то. Ну, потому что академики выдают тем, там и за то, что им кажется правильным, а надо, наверное, выдавать так, чтобы всем понравилось…

Речь, впрочем, не о том. Просто у некоторой части читающего и смотрящего населения, любящего разузнать чего-нибудь про проблемы, ссоры и споры, может сложиться впечатление: мол, Академия только и делает, что ТЭФИ раздает. Это впечатление не верное. У нас в стране нет иного, извините, органа, который бы занимался всеми теледалами страны. Например, связывал бы теледятелей нашей страны, чтобы они не ощущали себя в одиночестве. И всего мира — тоже.

И на панель нас вывела, точнее — вывезла именно Академия телевидения. За что ей отдельное спасибо.

Почему дискуссия называлось «панельной» — я не знаю. Это надо у хозяев спросить. Хозяева — знаменитая «Немецкая волна» — «Дойче Велле», которая уже не первый год организует у себя дома, в Бонне, глобальный медиафорум.

Зачем? — вопрос, который возникает у меня в голове каждый раз, когда я узнаю про подобные мероприятия. Немцы — они ведь не станут просто так палить деньги. Раз собираются — значит, видят смысл. Какой?

Я не знаю английского языка. Эта информация чрезвычайно важна для ответа на вопрос: зачем такие форумы проводить? Потому что подобные конференции, в сущности, — это уничтожение того всемирного одиночества, которое каждый из нас ощущает, когда начинает раздумывать над важными проблемами. Приезжаешь в Бонн и понимаешь: ты — не один такой. А английского языка нет. Трудно. Но помогают более образованные коллеги, а также — радушные хозяева из «Дойче Велле».

В прошлом году обсуждали журналистику и «горячие точки». В этом — проблемы образования и СМИ. Казалось бы, ну, собрались люди, ну, поговорили. И что?

На самом же деле, все самые главные события, которые переворачивали историю человечества, начинались, как правило, с того, что люди собирались и разговаривали. Вообще, прежде чем что-нибудь в мире произойдет, люди собираются и это обсуждают. Так повелось.

Мы не можем точно сказать, какие новые телепрограммы появятся в результате глобального медиафорума в Бонне, какие мысли зародятся в головах людей как итог многочисленных бесед… Но что-то появится, что-то зародится — это точно. В этом смысл подобных, с позволения сказать, мероприятий.

Мы редко задумываемся над тем, что телевидение всегда образовательное. Увы, не только канал «Культура» воспитывает наших детей, а все программы, которые они смотрят. Ребенка, — как, впрочем, и взрослого — воспитывает все, что привлекает его внимание.

И вот тут — загвоздка. Попробую объяснить.

Я довольно часто в самых разных аудиториях читаю лекции по проблемам общения. И всегда рассказываю об очень важном выводе, который делают психологи. Они утверждают, что всех людей, помимо прочего, можно разделить на две большие группы: одни, входя в комнату, говорят: «Здравствуйте, это я». Другие: «Здравствуйте, это вы». Замечательный вывод!

Именно в Бонне, во время многочисленных бесед, я вдруг понял, что когда мы хотим целенаправленно образовывать наших детей, например, с помощью телевидения, мы идем к ним, радостно восклицая: «Здравствуйте, это я!» Это я — взрослый со своим пониманием, что такое культура и бескультурье; со своим знанием, что такое хорошо и что такое плохо; со своими культурными и прочими ценностями… «Здравствуйте, дети, это я — взрослый! Сейчас я вас ка-а-ак образую! Сейчас я вам ка-а-а-к объясню про правильную жизнь».

Почему бы нам, думая над образовательными программами, не прийти к детям и подросткам со словами: «Здравствуйте, это вы? Как интересно! Давайте вместе подумаем над тем, что вам нужно и что вам любопытно».

Мы убеждены, что подростки не хотят смотреть образовательные программы, потому что это им априори не интересно. Ну, не хотят они образовываться, желают лишь играть на компьютере, танцевать на дискотеках и вообще — отрываться. Весьма высокомерная позиция. Может быть, они просто не хотят есть ту еду, которую мы готовим по своим рецептам? Может быть, имеет смысл их рецепты узнать?

… Академия российского телевидения приняла участие в очень хорошем мероприятии. В такой встрече, которая дарит знакомства и порождает мысли. В сущности, это самые главные приобретения в жизни: новые люди и новые мысли.

http://www.rg.ru/2012/07/02/maksimov.html

Вышли мы все из народа…

Оценка Путина такова: он делает то, что соответствует сегодняшним реалиям

Статья | 14. мая 2012 — 13:46 | Автор: ВЛАДИМИР РУДАКОВ

В России есть только один способ изменить существующую власть — это изменить живущих в стране людей.

Мечтать о том, чтобы президентские выборы в России напоминали выборы президента Франции, совсем не вредно. Однако старая как мир формула, в соответствии с которой население имеет ту власть, которую заслуживает, и в данном случае действует безотказно: столь же открытая и конкурентная борьба за лидерство, как во Франции, в России пока вряд ли возможна. И дело здесь не только в президенте Путине и премьере Медведеве, но и в ценностных ориентирах основной массы избирателей. Другой вопрос, какие цели ставят перед собой лидеры государства: хотят ли они сделать население более продвинутым или же, наоборот, законсервировать его самые архаичные черты? Ответ на него мы получим в самое ближайшее время, уверен один из основателей Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ), доктор экономических наук, профессор Лев Любимов.

ПРОФИЛЬ: В этом году инаугурация президента России, с большим отрывом опередившего своих конкурентов на выборах, совпала по времени с избранием нового президента Франции, который обыграл действующего главу республики с разницей меньше чем в 4%. Вам какие выборы больше по душе?

Любимов: Французские, конечно, интереснее. Французы получили то, что заслужили, то же самое можно сказать и о нас. Но это выборы в разных странах, с разной историей, разным населением и разной культурой. И сравнивать их сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Выбор французов свидетельствует о том, что «призрак коммунизма» во Франции все еще бродит. К сожалению, видимо, в силу наплыва в страну выходцев из Северной Африки, этот призрак почувствовал себя во Франции гораздо увереннее. Меня это удручает, потому что я убежден, что Европа и Северная Америка нуждаются в консерваторах. Я не сторонник принципа равенства, который, как известно, является одним из принципов республики во Франции. Никакого равенства нет и быть не может: один умный, другой глупый, один высокий, другой низкий, один трудоспособный, другой лентяй и т.д. Государство должно обеспечивать равенство возможностей, а граждане должны отвечать на это ответственностью и усердием. Иначе — социальное иждивенчество. Поэтому я не сторонник того популизма, который сквозит, к сожалению, и в речах Путина, Медведева, и в предвыборных обещаниях Олланда.

ПРОФИЛЬ: То есть выбором россиян вы тоже недовольны?

Любимов: На сегодняшний день, я убежден, другого лидера нет. И дело не в том, что, как многие любят говорить, в путинские «нулевые» была зачищена политическая «поляна». Это неверно. Кто был на этой «поляне»? Я вот вспоминаю-вспоминаю, а припомнить не могу. Та публика, те лидеры, которые ныне топчутся на улицах и площадях, на мой взгляд, никакие не лидеры. Это контрлидеры, если угодно. Некоторых я лично хорошо знаю. Например, Бориса Немцова. Немцов — лидер? Это смешно! Я знаю Бориса Ефимовича с 1996 года. Помню, когда мы впервые с моим товарищем вошли в его кабинет в нижегородском Кремле, он воскликнул: «Как я люблю либералов!» И дальше у нас разговор не получился: когда я начинал формулировать какую-то мысль, он меня прерывал примерно на седьмом-восьмом слове и сам продолжал мысль — абсолютно невпопад…

ПРОФИЛЬ: А нынешние лидеры страны — они лидеры, с вашей точки зрения?

Любимов: Есть две гипотезы, каждая из которых способна объяснить мотивы Путина и Медведева, коль скоро речь зашла о них. Правда, сразу оговорюсь, что каждая из этих гипотез, как всякая гипотеза, нуждается в дальнейшей проверке и уточнении. Первая гипотеза: Путин и Медведев, постепенно реализуя то, чего в данный момент хочет большинство, стараются в конечном счете изменить это большинство. Вторая гипотеза: Путин и Медведев действуют лишь на потребу основной массе населения, ничего в реальности не меняя. Просто потому, что именно такое население им нужно, таким населением удобнее всего управлять. Если верна первая гипотеза, Путин и Медведев ведут себя совершенно правильно: для развития страны, для того, чтобы двигаться вперед, нам действительно нужно менять население. Речь, конечно, не идет о сталинских методах, речь идет о длительной (лет на двадцать пять) трансформации, фактически — о качественной смене поколений. Если же верна вторая гипотеза, то Путин с Медведевым должны быть счастливы, потому что им досталось население, значительная часть которого — просто публика с сознанием люмпенов. Этим населением удобно манипулировать, и это все, что требуется. Какая из этих гипотез верна, я пока не готов вам сказать. Думаю, поведение Путина в рамках начавшегося третьего срока даст нам исчерпывающий ответ.

ПРОФИЛЬ: За то время, что Путин был у власти, этот ответ, по-вашему, не был получен?

Любимов: Мне кажется, Путин держит точку бифуркации. Точка бифуркации, как вы знаете, это критическое состояние системы, при котором она становится неустойчивой, и возникает неопределенность — станет ли состояние системы хаотическим или она перейдет на новый, более высокий уровень упорядоченности. При Путине уровень упорядоченности возрос, и с этим трудно спорить. Но если он отпустит повода, мы опять вернемся к ситуации конца 90-х. И, думаю, гарантированно и очень скоро скатимся в необратимый хаос. Просто потому, что уровень криминализации зашкаливает, и этому нечего будет противопоставить. Поэтому когда Путин яростно сопротивляется прямым выборам губернаторов (а он именно это и делает — посмотрите новый закон, предусматривающий фильтры для кандидатов в главы регионов), я его поддерживаю. На основе личных наблюдений могу сказать: на прямых, «неотфильтрованных» выборах к власти в регионах прорвется неизвестно кто. Примеров множество — от Владивостока, где в 90-е годы население избирало Евгения Наздратенко, до Калининграда, где выбрали в свое время Леонида Горбенко. И федеральный центр очень долго не мог с ними ничего сделать, потому что каждый из них говорил: «Нас выбрал народ — мы хозяева региона». И таких примеров множество. Напомню, что еще несколько лет назад на номерах автомобилей из «шестнадцатого региона» — то есть из Татарстана — не было российского триколора. Сейчас триколор там есть: Путин с Медведевым дожали тамошнего «аятоллу» Шаймиева, правда, осыпав его всяческими статусными «бляхами». Путин дожал и Чечню. Вы же понимаете, что это такой вариант клиентов весьма специфической архаично-локалистской культуры, где-то между Европой и Азией. И иного способа, чем тот, каким он их сдерживает, я просто не представляю. Поэтому моя оценка Путина такова: он делает то, что соответствует сегодняшним реалиям. Отвечают ли его действия моему идеалу? Нет, конечно! Но он делает то, что единственно возможно делать на сегодняшний день. Однако я жду от его третьего срока новых решений. Если их не будет, к сожалению, окажется верна моя вторая гипотеза: его устраивает то архаичное большинство, которое ему досталось.

ПРОФИЛЬ: Этой зимой можно было часто услышать, что Россия якобы стоит на грани революции. Вы считаете такой сценарий реалистичным?

Любимов: Если говорить о социальной революции, о взрыве «низов», думаю, это вряд ли. Низы, конечно, поднять можно. Но власть, как в 1917 году, они не возьмут. Ведь кто такие нынешние «низы»? В значительной мере это сельская местность. Съездите в Нечерноземную полосу России, и вы увидите — это даже не люмпены, а гораздо хуже! Когда про эти деревни говорят, что, мол, «деревня вымирает», я думаю: да скорее бы она вымерла! В городе такие люди хотя бы под присмотром нашим, а там же — просто ужас! Люди, которые, по Райкину, «пить, курить и говорить научились одновременно». Так вот, сформировавшийся средний класс взрыва этих «низов» не допустит. Средний класс ведь не «напилил» то, что у него есть, он это все заработал, и он своего не отдаст.

ПРОФИЛЬ: Но, говоря о грядущей революции, чаще всего имеют в виду смену элит…

Любимов: Этого сценария хорошо было бы избежать. Налицо глубочайший раскол в обществе. Речь даже не о богатых и бедных, хотя эта проблема чрезвычайно серьезна. Раскол прежде всего происходит на культурном уровне. В нашем обществе сосуществуют две культуры: условно говоря, «государственническая», признающая ценность государства, и «локалистская», для которой государство — абстракция или даже зло. Представителей «локалистской» культуры большинство. Все, кто работает на государство, для них сволочи. Посади в Госдуму хоть ангелов — все равно для них они будут сволочами. Этот дуализм, сосуществование этих двух культур может быть только в рамках автократии. Именно поэтому на сегодняшний день мы имеем конституционную автократию. Если в этих условиях произойдет раскол внутри элит, нам останется один шаг до фашизма. Это уже будет не конституционная автократия, все будет гораздо серьезней. Приход к власти отколовшейся части элиты легитимным быть не может — вспомните десятки историй подобных «отколов» и в Латинской Америке, и в Европе. Не будет легитимной и ее власть. Значит, держаться она будет на диктатуре. Поэтому, на мой взгляд, самый продуктивный путь развития — воспитание нового населения, которое само создаст новую элиту. Иного позитивного способа создать качественно новый правящий слой все равно не существует. Мы уже видели, что любые попытки разрушить существующие — коррупционные по своей сути — механизмы взаимодействия нынешних элит оканчивались дальнейшим размножением носителей этих механизмов. Создание надзорных органов, за которыми бы наблюдали другие надзорные органы, а за ними, в свою очередь, третьи, и так далее — это тупиковый путь. И Путин, и Медведев абсолютно правы, когда говорят, что полиция такая, какое население. Но и элиты таковы, каково население! Поэтому и барахтаемся… Поэтому и нужно менять население. На это понадобятся годы кропотливой работы, и главную роль, на мой взгляд, должно сыграть образование. Но не просто образование, а гуманитарное образование. Лишь оно одно способно сформировать ценности, которые обществом порядком утрачены, а кроме того, развить в людях иные ментальные, мыслительные качества, которыми ныне, к сожалению, обладает абсолютное меньшинство.

Досье

Лев Любимов родился в 1936 году в Рязани. Окончил Рязанский государственный педагогический институт, аспирантуру Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР. В 1993—1995 годах — ректор Государственного университета гуманитарных наук (ГУГН). Один из создателей Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ). В 1995—2006 годах — первый проректор, с 2006 года — заместитель научного руководителя ВШЭ. Заведующий кафедрой макроэкономического анализа ВШЭ. Член коллегии Департамента образования Москвы. Доктор экономических наук, профессор.

http://www.profile.ru/article/vyshli-my-vse-iz-naroda-70550

Вольтера — в фельдфебели

30.05.2012, «Российская газета» — Федеральный выпуск №5794 (121)

11 мая нынешнего года информационные агентства распространили заявление группы православных верующих, возмущенных постановкой оперы Н.А. Римского-Корсакова «Золотой петушок» режиссером К. Серебренниковым в Большом театре. Они высказали надежду, что Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл обратится к властям с требованием запретить постановку, оскорбившую авторов заявления карикатурами на православные иконы и неуместным, с их точки зрения, смешением ролей царя и патриарха. РПЦ пока не дала своих комментариев по поводу этого обращения озабоченных граждан. Не стану высказывать своих версий, почему это заявление появилось почти через год после премьеры спектакля. Скажу лишь, что, с моей точки зрения, православные активисты должны брать пример с той отважной женщины и, судя по всему, матери, которая меньше, чем через две недели после заявления по поводу «Золотого петушка» в Большом, взбудоражила российскую общественность своими письмами президенту, председателю правительства, а также в прокуратуру, министерство культуры и РПЦ по поводу еще не вышедшего спектакля «Сон в летнюю ночь» в московском Музыкальном театре имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко. За месяц до премьеры она начала бить во все колокола, — и увернуться от ее набатного гнева никому не предоставилось возможным. Действительно, прочтя ее письмо, нормальный человек должен прийти в ужас. «Второй и третий акты спектакля пронизаны развратными сценами совращений и призывов к сексу, оральных ласк гениталий, актов мастурбации, садомазохизма, пропаганды употребления алкоголя и наркотиков, мата, мочеиспускания на сцене. Все это происходит на глазах не только зрителей, но и детей, участников хора театра, которые во время действия стоят с сигаретами и спиртным!!!

Спасите наших детей! Запретите постановку данного спектакля».

Александр Титель, художественный руководитель оперы Музыкального театра имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко уже давал свои объяснения обозревателю «РГ» Алене Карась («РГ» 24 мая 2012 г.) по этому поводу. Но все-таки напомню в чем суть дела. Это совместная постановка московского коллектива и Английской национальной оперы, в которой режиссер Кристофер Олден перенес действие спектакля из благоухающего античного леса в английский школьный двор середины ХХ столетия, в эпоху создания музыкального произведения (оно появилось на свет в 1960 году). Надо понимать, что для британцев Шекспир и Бриттен имена не менее священные, чем Пушкин и Римский-Корсаков для русских. Поэтому постановка вызвала самые противоречивые отзывы — от восторженных до весьма критических. Но преобладали первые, так что режиссер и его спектакль стали номинантами одной из наиболее престижных театральных премий — имени Лоренса Оливье.

В описанных мною случаях (я мог бы добавить к этим двум еще множество) меня интересуют не аргументы создателей спектаклей и не логика их критиков, — но наличие или отсутствие в сегодняшней российской жизни механизмов запрета тех или иных художественных произведений. Ведь пафос всех писем, обращенных в разные инстанции — от президента до патриарха — сводится к одному и тому же: «Запретите!» И учредители тех культурных институтов, где появляются (а теперь уже и — могут появиться) некие творческие события, разрушительно влияющие, с точки зрения заявителей, на общественную мораль, должны соответственно реагировать. Так, не выдержав накала страстей, департамент культуры правительства Москвы начал создавать экспертную комиссию, которая до премьеры должна решить судьбу скандальной постановки в Театре имени К.С. Станиславского и Вл.И. Немировича-Данченко. Хорошо, что вовремя пришло письмо от родителей, в котором они утверждают, что автора столь нашумевшего письма в глаза не видели, и к письму отношения не имеют.

Вам это ничего не напоминает? Мне, увы, — очень многое. Я не раз бывал в составе такого рода экспертных комиссий в славные советские времена, — где мы пытались защищать те или иные спектакли от охранительства партийных властей. Нынешнее общество куда как более неоднородно, чем советское, — можно собрать комиссию из православных активистов, можно из нацболов, можно из фанатов «Дома-2», а можно из «Единой России», — вряд ли они сойдутся во мнениях. Но при этом каждый из них — и все вместе — будут отражать общественное мнение, которое нужно всегда, чтобы придать демократическое обличье любому действию власти. «Я Пастернака не читал, но…»

На всю жизнь запомнил фразу, явно предназначавшуюся не для ушей экспертов, которую случайно — уже у двери кабинета — услышал из уст одного высокопоставленного партийного чиновника в начале 80-х годов прошлого века: «Сейчас специалисты выйдут, и мы примем решение!»

Деградация современной культуры во многом связана с исчезновением целых институтов — художественных советов, редакторского корпуса, стилистов и корректоров и т. д. и т.п., которые помогали творцу довести реализацию его замысла до совершенства. Но вовсе не с отсутствием института цензуры и партийного контроля.

В сегодняшнем правовом поле никто кроме суда не может запретить произведение искусства, равно как и его распространение. Суды не любят браться за такие процессы. К ним не готовы ни следствие, ни судьи. Равно как истцы и ответчики. Но другого пути нет. Поэтому вместо привычного российского — «фельдфебеля в Вольтеры» предлагаю российское инновационное — «Вольтера в фельдфебели».

http://www.rg.ru/2012/05/30/volter.html

Страна без прошлого и будущего

В России одна из функций культуры — скрыть знания о самих себе

Статья | 27. июня 2012 — 0:38 | Автор: Даниил Дондурей

Насколько художник может быть свободен в интерпретации исторических событий?

На прошлой неделе мы стали свидетелями жарких споров вокруг фильма Александра Устюгова «Служу Советскому Союзу». Авторы фильма предлагают свою трактовку событий Великой Отечественной войны. По сюжету уголовники и политзаключенные борются с фашистами после того, как начальство лагеря сбегает. Заключенные побеждают, а в колонию возвращаются сотрудники НКВД и расстреливают всех, кто участвовал в сопротивлении… Возникает вопрос: где, если речь идет об истории, границы творческой свободы автора? История постигается не только через учебники и академические книги. Доктора наук пишут диссертации, выпускают толстенные книги, вступают в дебаты, но история — это живое пространство, живой процесс. Без истории нет понимания настоящего. Обычные люди хотят узнать о каком-то факте не только объективно, дотошно, достоверно, но и понять, как устроена жизнь в стране, по каким принципам, по каким неведомым законам она живет.

А в России одна из функций культуры — скрыть знания о самих себе. Мы в том числе не знаем, какой у нас реальный ВВП, мы видим только гигантское воровство, которое требует фиктивных отчетов. Самый крупный художник у нас в стране — главный бухгалтер, сотни тысяч главных бухгалтеров, которые рисуют придуманную реальность по количеству автомобилей, кирпичей, зданий, метров, денег.

С другой стороны, ученые объединяются в разные партии. Одна партия считает, что Петр I, или Иван Грозный, или Сталин — выдающиеся деятели российской истории, другая так не считает и вспоминает о кровавости режимов. И эти две партии борются.

Но миллионы людей в нашей стране получают историю от художников, писателей, режиссеров, сценаристов, то есть получают ее интерпретированной. Они получают ее из сериала «Штрафбат», из фильма «Летят журавли», из фильмов «Телец», «Молох», «Солнце». Фантазии, художественный вымысел, контексты, подтексты, художественные системы трансформируют объективную реальность, и здесь возникает проблема достоверности.

В связи с событиями минувшей зимы мы снова хотим разобраться в том, что происходит сейчас и что нас ждет завтра именно через интерпретацию истории. И тогда начинаются информационные войны. Ветераны хотят дозированной правды, которая не должна ставить под сомнение Победу. У нас появляются комиссии по недопущению фальсификации истории, работающие под лозунгом: «Не допустим того, чтобы нам подробно объясняли, хорошо это или плохо — два года дружбы с гитлеровской Германией между 1939 и 1941 годами, той самой Германией, которая вероломно на нас напала. Не допустим объяснений, как могла советская, самая лучшая система помогать, снабжать зерном, лесом Германию, пока та воевала во Франции, Бельгии и Голландии. Мы об этом не говорим. Это тяжелые страницы».

22 июня — это не День Победы, это день вопросов. Как вообще такое могло произойти? Как можно было миллионы немецких солдат собрать у границ, а советское руководство оказалось к войне не готово?

В России есть очень много партий, которые боятся вопросов, потому что на них придется давать ответы. А эти ответы не всегда укладываются в прокрустово ложе советской мифологии. Мы, наследники советской мифологии, не укладываемся в рамки той неопределенности, которая была у нас в конце 80-х — начале 90-х годов. Мы ведь так ни о чем и не договорились: кто у нас Сталин — герой или тиран? И то и другое. Но так не бывает. Октябрьская революция — хорошо или плохо? Жертвы коллективизации и гражданской войны — кто они? Опять непонятно. Это серьезная проблема. Страна ее не решила, власть ее не решила, гражданское общество ее не решило. Естественно, художники в такой ситуации неопределенности вольны делать все, что хотят. Ведь никто ни о чем не договорился.

Мы — страна, где художник может делать, говорить и думать все, что он хочет. Поэтому у нас снимаются и такие фильмы, как «Жила-была одна баба» — правда о красноармейцах, и фильмы о подвигах и славе красноармейцев. И все это на одной студии, в одном кинотеатре, в одном флаконе, в одной голове молодого человека. Но страна с таким неопределенным прошлым (а значит, автоматически — с неопределенным будущим) имеет очень мало шансов на развитие.

http://www.profile.ru/article/strana-bez-proshlogo-i-budushchego-71168

Даниил Дондурей: «Министр культуры — предводитель нищих»

Социолог рассказал «МН» о культурной катастрофе в России

11 мая 00:05 | Алена Солнцева

Как советская идеология отомстила рыночной революции и почему в России нет культурной политики, выяснила корреспондент «МН» в беседе с социологом Даниилом Дондуреем.

— Когда мы начинали газетный проект, посвященный задачам Министерства культуры, то рассчитывали на общественное внимание к нему. Однако его не было. Хотя внутри культурного сообщества и фигура нынешнего министра, и кандидатуры будущего активно обсуждаются. Однако интересны только персоналии. Может быть, нет проблемы?

— Нуждаясь в ежедневном допинге сенсаций, мы, не осознавая этого, сидим на игле скандалов, слухов и удовольствий от критики власти. А вы призвали граждан обсуждать заведомую скучищу — функции заштатного ведомства. Интеллигентнейший Александр Авдеев в должности министра культуры запомнится не разбором миллионов тонн административного шлака, а протестом против газпромовской иглы в Петербурге, отпором атаки за госпремию группе «Война» и извинением перед студентами и педагогами ГИТИСа за поспешно назначенного ректора.

— А что нужно сделать конкретно? Все устали от общих разговоров…

— Для начала надо создать общенациональный атлас, наподобие географических, по-настоящему живых учреждений культуры. На местах знают, где есть востребованная студия, полуподвальный театр, галерея или школа современного танца. Вот в Коломне две ученые девушки вдохновили стотысячный город созданием музея пастилы. Нужно перестать разделять учреждения культуры на городские, федеральные, частные… Все должны быть равны перед потенциальным инвестором. Единственный критерий — их жизнеспособность, по мнению авторитетных экспертов.

В первую очередь министерству следует отказаться — и к этой революции никто не готов — от своей вечной функции распределения бюджетных денег.

— А кто же будет это делать?

— Специальные структуры — фонды, агентства, профильные институты. Всюду в Европе действует правило «длинной руки» — чиновники жестко отделены от распределения господдержки. Этим занимается развитая система экспертиз, что ведет к честной конкуренции, не допускает коррупции, позволяет отказывать мэтрам-небожителям, если они проиграли конкурс.
Негосударственные деньги должны объединяться с казенными. Нужно, чтобы им было это выгодно и интересно. Сегодня такое партнерство происходит только по монаршему указанию. А в США художественную жизнь финансируют 25 тыс. благотворительных фондов.

— Вас обвинят в том, что вы хотите передать управление культурой в руки критиков…

— Экспертами могут выступать творцы, продюсеры, социологи, экономические аналитики, независимые от этой сферы творчества деятели искусства, ну и конечно же критики. Все в определенной пропорции и с непременной ротацией. Это ответственейшая работа, требующая четких процедур, специальных навыков, огромного опыта, честности и мудрости. Независящая от дружеских обязательств.

Рано или поздно нам всем придется осознать приближающуюся катастрофу — в России исчезает качественная аудитория: зрители, читатели, способные воспринимать произведения, требующие внутренней работы, специального образования, чутья, индивидуального опыта, навыков декодирования символических форм. Количество концертов классической музыки за пятнадцать лет уменьшилось в восемь (!) раз, на вернисажи приходит почти вся потенциальная публика, и только 37% российских граждан читает «одну и более» книг в год, способность юношей связно пересказывать содержание классических произведений литературы с 1995 года ухудшилась в пять раз, а девушек — в четыре. Уменьшается аудитория кинотеатров — 83 из каждых 100 мест пустовали в минувшем году. В пятнадцатимиллионном мегаполисе не собрать зрителей и на дюжину сеансов, где показывают лауреатов Канна, Венеции, Берлина.

— Вы рассчитываете здесь на Минкульт?

— Политическая власть не может не задумываться, какими будут граждане в ближайшем будущем, каковы их ценности, приоритеты, внутренние запреты, модели поведения. Нобелевский лауреат родом из Нижнего Тагила Константин Новоселов вскоре после награждения признался, что уехал в Манчестер потому, что в России ему не хватало творческой среды.

Речь идет не о 20–30% населения, которые социологи относят к среднему классу, а о помыслах «лучших людей» — тех, кто придумывает, организует, кормит остальных. О поводырях и строителях, обеспечивающих способность нации пребывать в истории, успешно конкурировать с другими. А это всего лишь один-два процента населения!
Кто-то из великих сказал: «Уберите 300 французов — и Франции не будет». Дело, конечно, не в количестве, но не хотелось бы — это опасно для нашего будущего, — чтобы число сложных, сверхтревожных, придумывающих новые формы людей сократилось в нашей стране до трехсот.

— О создании среды говорят многие — от Гельмана до Капкова.

— Здоровая атмосфера — это ведь не только источник развития, но и взаимоподдержка, удовольствие жить «среди своих», сетевое сознание, интеллектуальный комфорт, драйв повседневного существования. Казалось бы, речь идет о пестовании людей, способных читать языки искусства, а на самом деле — о выращивании «второго народа», жителей новой России. Они уже содержат большинство, включая тех, кто не расстался с ценностями советской власти. Будут способны прокормить нас и тогда, когда кончатся высокие цены на энергоносители. Только культура может научить оба российских народа — и консервативный, и жаждущий перемен — жить вместе, понимая при этом, что каждый имеет право на взгляды, отличные от его.

— Чего еще у нас не хватает?

— Многого. Нет масштабного международного сотрудничества — копродукции, а не информационных обменов. Мы даже не начали осознавать себя европейцами. На глазах хиреет восхищавшее некогда мир художественное образование. В руинах массовое воспитание. Мы почти не понимаем языки современного искусства, умеем считывать только простейший миметический (мимесис – подражание, воспроизведение) слой продуктов массовой культуры по принципу «как в жизни — не так, как в жизни». Авторское кино кажется скучным и депрессивным, актуальные художники — шарлатанами.

За позитивным опытом молодые теперь идут не в учреждения культуры, а в кафе и рестораны. Там друг у друга, а не у художников они узнают, что важно в жизни, как себя вести, но не приобретают способности считывать коды, а значит, и смыслы времени. Его стили, скорости, тайнопись, навыки работы с формой, адекватного мышления. Нельзя даже представить себе на общефедеральном канале неполитизированный разговор, к примеру, о страхах, связанных с потерей близких, о муках творчества или ощущении приближающейся смерти, о том, что делать, если родной ребенок тебя не понимает. Нельзя увидеть — рейтинговая экономика (живущая на успехе «Ментов», «Братанов» и «Воров в законе») это жестко запрещает — трансляцию знаменитой постановки Венской оперы или дискуссию о природе акционизма в contemporary art.

Исходя из нашей сложной поведенческой семиотики, финансовых ресурсов и грандиозной художественной истории, Москву и Питер можно было бы превратить в настоящую Мекку современной европейской культуры. Для этого нужно инициировать эксперименты во всех видах искусства, создать работающий артрынок, отнять у монополистов право на фестивальный менеджмент. Запустить не только круглогодичные фестивальные платформы, но и несметное количество уникальных акций, институтов, просветительских программ.

Стыдно ассоциироваться с мировыми лидерами лишь по величине подросткового суицида, потреблению тяжелых наркотиков, разводам и убийствам на дорогах. Мне кажется, можно создать нечто, схожее с плодотворной атмосферой России начала XX века. Для этого нужно очень серьезно заниматься культурной политикой. К сожалению, наше высшее начальство мечтает создать международный финансовый центр, а вот культурный — нет. Им еще не объяснили, какой из этого можно извлечь патриотический профит. Безусловно, не меньший, чем из чемпионатов мира, поскольку это не разовый, а потенциально вечный проект.

Многое мы так и не проговорили, а значит, не освоили. Накопили гигантское количество неразрешенных вопросов, на которые до сих пор не даны ответы, настроили неосознанных барьеров. Они даже не маркированы как зоны неизвестности — вот итог работы не столько Минкульта, сколько нынешней системы устройства жизни в целом. Не накачаны одрябшие мыслительные мышцы. Не случайно мы не в состоянии осмыслить события декабря–марта. Сложные контексты не считываем, видеть будущее не умеем. Разучились.

Есть всесословный консенсус: культуру воспринимать либо как досуг, отдых, либо как идеологию, пропаганду, либо как нечто священное, связанное исключительно с великими именами и датами, с тем, что не имеет прямого отношения к настоящему. Храм, музей, кафедра… Но не важнейшая часть жизни. Укоренилась простая и всеми одобряемая схема: культура — это в первую очередь преклонение перед прошлым.

— Но ведь Михалков или наши депутаты во главе с Говорухиным говорят то же самое — о безнравственности, о разрушении культуры.

— За двенадцать постъельцинских лет эти знаменитости не предложили никаких практических решений того, что их так волнует, кроме введения цензуры и обращения к Владимиру Путину с просьбой лично разобраться со всеобщим «оскотиниванием».

Мы так и не получили заказа на серьезное изучение связанных с воспроизводством культуры проблем, технологий, последствий. Не умеем ее рассматривать как невероятно многомерную и живую систему — о каком достоверном диагнозе может идти речь без исследований?

У нас господствует понимание культуры как специфической, но услуги. Успех измеряется сегодня величиной рейтинга и количеством проданных билетов. Принято говорить: «Фильм потрясающий, потому что его бокс-офис — 11 млн долл. в первый уикенд». Культура постепенно переводится на самообеспечение. Это как если бы войска стратегического назначения перешли на хозрасчет. От ракетчиков требовали бы, чтобы они нравились как можно большему числу клиентов.

В телевидении, в авторской и массовой культуре отсутствует доктрина общественного блага. Особой миссии. Некоммерческих обязательств. Уполномоченные органы — Минфин, Минэкономразвития — все сопутствующие этой философии финансовые траты стремятся урезать. Для них культура — это такая же индустрия. На ее нужды направляется в тридцать раз меньше бюджетных денег, чем на оборону, и в пятнадцать раз меньше, чем на полицию. При том, что здесь трудится не меньше граждан. Минкульт — ведомство нищих, а министр — их предводитель, который должен разделить на всех страждущих оставшиеся от других госзатрат деньги. Еще он должен быть авторитетом (чуть ли не в тюремном понимании этого слова), чтобы отстаивать эти небольшие средства. Опровергать тех, кто считает, что за культурные блага нужно платить, как за туризм. Большие бюджетные деньги тратятся только на имперские проекты — реконструкцию знаменитых зданий, поскольку считается, что, как и победы в спорте, именно это возвеличивает страну.

—А куда делись продвинутые зрители?

— Открывшиеся возможности, культ денег и удовольствий, консюмеризм (по-русски — потребительство) их соблазнили. Перерезав в семи местах советскую цивилизацию, Гайдар снабдил нас собственностью, свободой информации и передвижения, зарубежными паспортами, невиданными раньше услугами, комфортом. Соотечественники мгновенно этим воспользовались, но стали Гайдара же ненавидеть. Он им не объяснил (да и сам этого не понимал), что одновременно людям придется поменять прежние системы представлений, нормы, взгляды, сами объяснения принципов устройства преобразившейся реальности.

Вот и получилось: действительность новая, а модели ее понимания — прежние. В результате — ужасающие мировоззренческие сбои в головах людей. Но противоречия не стали плодотворными, не сделали потенциальных зрителей, слушателей, читателей тоньше и сложнее.

— Человеческая природа консервативна. Если нет сильной мотивации адаптироваться к новой обстановке, человек будет пользоваться привычными схемами. Зачем обновлять свои представления, если в этом не заинтересованы две самые влиятельные силы — власть и народное большинство?

— Мы прекрасно знаем, что повседневные отношения работодателей с наемными работниками, бизнесменов друг с другом, государства с предпринимателями и частными лицами на самом деле строятся не так, как об этом говорится и пишется. Чудесным образом мы умеем одновременно жить в двойном мире, в разных стандартах, системах поведения. Правильные слова, умные официальные тексты противоречат реальным практикам, где мы вполне успешно действуем «по понятиям». Уже привыкли, нервозности не испытываем, опасности не видим.

— Раз главная ценность — деньги…

— Вы коснулись ключевой драмы российского социума — массового культурного архетипа номер один: рынок и аморализм тотально связаны, зависят и подпитывают друг друга. В нашем национальном подсознании закодировано убеждение, что успех обеспечивается исключительно умением обмануть, отнять. Так — через культуру — советская идеология отомстила рыночной революции, наделила большинство строителей капитализма антирыночными представлениями. Две трети наших граждан считают нынешние отношения несправедливыми, 78% не уважают владельцев частных предприятий, особенно крупных. При этом сложившееся положение вещей никто не связывает со спецификой «рынка по-русски».

Российские «фабрики мысли» даже не пытались противостоять этому, рассказывая телезрителям о том, что мировая цивилизация, выращенная на тысячелетнем совершенствовании рыночных отношений, не построена по лекалам отрицательной селекции. В самых материально успешных странах — высочайшие моральные и культурные приоритеты. В частности, благотворительность там на первом, а не, как в России, на 134-м месте.

— Логика понятна. Но откуда появятся жаждущие саморазвития граждане? Какая культура их взрастит, если и потребности нет?

— Мы этим культурным сбоям не ужаснулись. Слышны лишь красноречивые возгласы православных иерархов про «потерю духовности». Оба «государя» за 12 лет на эти темы не сказали ничего существенного. По их мнению, культура — это доступность услуг, ремонт памятников, деньги музеям или библиотекам и предложение повысить низкие зарплаты работникам бюджетных учреждений. Ни о какой мировоззренческой, ценностной перезагрузке речь не идет. Но драма в том, что так думают все российские элиты. По мнению любых экспертов, важны институциональные и судебные реформы, укрощение монополий, инвестиционный климат, политическая конкуренция. Вот накупим оборудования, добавим денег в образование, накопим их в специальных фондах — и проскочим в будущее.

Но культуру перехитрить, заговорить невозможно. Да и противостоять ей невозможно, если она предписывает двигаться вниз… или вбок. Независимо от того, осознаем мы то или нет, культура программирует все мотивы нашего существования, спрятана в миллиардах часов телеэфира, в поступках, в разговорах, оценках, в контекстах. И в подсознании, конечно.

— Грубо говоря, у нас не будет правильной культуры, пока не упадут мировые цены на нефть?

— Нет. Пока российская элита не найдет в себе силы и побуждение преодолеть концептуальные стереотипы на этот счет. Пока не согласится с тем, что культура сильнее экономики и политического строя. Это именно она разрушила процветающую российскую империю в начале прошлого века и социалистическую — в конце. Именно она тончайшим образом охраняет воспроизводство своих протофеодальных матриц. Но для этого, судя по всему, нужно еще пройти большой путь. И сначала справиться с отторгаемым и замалчиваемым нами интеллектуальным вызовом.

Даниил Дондурей — социолог, культуролог, главный редактор журнала «Искусство кино» (с 1993 года). По образованию искусствовед и социолог, кандидат философских наук, он долгое время занимался исключительно наукой — работал в Институте истории искусств, НИИ культуры РСФСР, в Институте киноискусства Госкино. Написал и опубликовал около двух тысяч статей, многие из которых переведены и изданы за рубежом. Создатель (1994) и руководитель информационно-аналитической фирмы «Дубль-Д».

Публичной фигурой стал в 1986 году, когда организовал XVII Московскую молодежную выставку, впервые легализовавшую неофициальное искусство. Через три года в журнале «Искусство кино» публикует свой первый манифест «Не в деньгах счастье?», убеждая, что спасти национальную кинематографию могут только универсальные законы рынка.

Один из идеологов и член правления Киносоюза, созданного в 2010-м в качестве противовеса Союзу кинематографистов под председательством Никиты Михалкова. С 1992 года — член коллегии Госкино, а с 2001-го — член коллегии Министерства культуры РФ, с 2006-го по 2011-й – член Совета по культуре и искусству при президенте РФ, а в настоящее время — член Совета по развитию гражданского общества и правам человека при президенте России. Член федеральной конкурсной комиссии по лицензированию телевидения и радио с 2005 года. Участвовал в разработке проекта общественного ТВ.

http://www.mn.ru/culture/20120511/317728325.html

Пропасть между «элитой» и «быдлом»

Московский Комсомолец № 25977 от 2 июля 2012 г.

Как в нее провалилась интеллигенция

Ах, Европа!.. «Земля обетованная» для нынешних противников «антинародного режима». Там тебе и сменяемость власти, и права человека, и законность, и комфорт проживания. Европейский социализм! Ну, например, в Норвегии. Такая же нефтяная провинция, как и Россия, а признана ООН самой благополучной страной в мире.

Как же это у них получается?..

Да очень просто. Социальная ориентация государства определяется не тем, что в Конституции нарисовано (это я про Россию), а справедливым распределением результатов труда, полученных в экономике. Соотношение доходов богатых и бедных в Норвегии равно 6,1. А вот в России «коэффициент фондов», т.е. отношение доходов 10% самых состоятельных граждан к доходам 10% самых обездоленных, составляет 16,3. Напомню, что в 2000 году, когда Владимир Путин начинал свое правление, это число было 13,9.

Ну а теперь о задушевных мечтах отечественного «правящего класса». Разговариваю с главой депрессивного сельского района. Население — 13 тыс. человек, все более-менее работящие мужики — в Москве, в гастарбайтерах. Говорю главе, что наша власть должна начать с себя, и потому дифференциация доходов внутри бюджетного учреждения не должна различаться во много раз. Ну не может быть общих целей, общих смыслов и просто взаимопонимания между людьми, труд которых государство ценит столь разно. Жизнь у всех одна, и время человеческого бытия одинаково неповторимо и у чиновника, и у тракториста.

В ответ районный начальник мне выдал следующее: «А я вот читал статью одного политолога, и он доказывает, что человек с уровнем моих полномочий и компетенций должен получать не менее 200–300 тыс. рублей».

Таковы притязания главы района. Что же думают о вознаграждении за свои «компетенции» областные чиновники, губернаторы, министры и пр.? Я уж молчу про целый выводок вице-премьеров. «Кто более матери-истории ценен?» Похоже, наши чиновники на полном серьезе считают, что их денные и нощные бдения о нашем благе должны вознаграждаться в двести раз выше, чем тяжелый труд доярки, тракториста, водителя. Хотя в отличие, допустим, от шофера, «рулят» они исключительно бумажками и ничем, как показывает наша жизнь, не рискуют. Разве депутаты Госдумы или члены Совета Федерации ответили рублем хоть за один «бракованный» закон? Не бывало такого.

Но откуда эта шальная мысль — о своей сверхценности для общества — залетела в головы наших управителей? Она пришла от гуманитарной интеллигенции, формулирующей и распространяющей смыслы («я читал статью одного политолога»). Любопытная тенденция: российские медиа постоянно муссируют словосочетание «средний класс» и — чуть реже — слово «элита». То есть подразумевается, что общество у нас поделено на касты. Их три: «элита», «средний класс» и «быдло». Четвертая каста — «гастарбайтеры», т.е. рабы из Средней Азии. Фактически — аналог «неприкасаемых» в Индии, которые, как мы помним, являлись зависимыми работниками в чужих хозяйствах или занимались уборкой мусора.

В этой ежедневно проводящейся с помощью нашей гуманитарной интеллигенции идеологии есть что-то фашистское, антигуманное, антихристианское. Все это очень далеко от тех вершин духа и мысли, которые были свойственны русской литературе XIX века. Гоголь с «Шинелью», Достоевский с «Униженными и оскорбленными», Некрасов с «Кому на Руси жить хорошо»… Ну а Лев Толстой — тот вообще в конце жизни от собственности отказался! Жаль, нет сегодня у нас такого Льва, который бы указал церковным деятелям, что негоже жить в роскоши в вымирающей стране. И не только указал, но и сам бы следовал своим словам.

Великая русская литература формировала образ и идеал иного социального строя и нового человека. В этой конструкции будущего трудящийся не именовался «быдлом», а рабство не считалось нормой жизни. Русские гении прямо и беспощадно говорили о глубине противоречий между ростом богатства и ростом нищеты. Образ иной реальности, явленной в слове, подхватывали художники, музыканты, политики.

Революционные потрясения ХХ века, Гражданская война, террор, голод, репрессии, Великая Отечественная — неисчислимыми жертвами было заплачено за то, чтобы этот гуманистический идеал, пусть в несколько ином образе, чем виделось нашим классикам, был приближен к реальности. Чтобы жизнь человеческая ценилась не по сословию, к которому принадлежит гражданин, а по вкладу, который он вносит в общество.

И не потому ли в эпоху капиталистического реванша — в 1991–1993 гг. и в последующее время — именно литература и писатели оказались в самом выброшенном на обочину жизни положении? Не потому ли вытесняются уроки словесности из школьного курса и придуман ЕГЭ, чтобы юношество не думало, не размышляло и не сравнивало в школьных сочинениях образы минувшего и настоящего? Потому что если разбирать все подробно, то в геополитической войне потерпел поражение не только СССР, но и вся русская гуманистическая литература XIX века. Это она в «новом мировом порядке» оказалась неактуальной. Не туда вели, мол, человек человеку волк. А значит, сама память о Достоевском и «слезинке ребенка» противна тем, кто готов ради набивания своего кармана положить миллионы жизней на алтарь дикого капитализма.

Вот почему, по мысли нынешних политконструкторов, сочинения классиков следует заслонить пиаром «писателей-говноедов» и литераторов-матерщинников. В надежде, что образы, заложенные в подсознание народа этими «творцами», сработают. Ну а «элита» должна усвоить: «вся власть от Бога», ресурсов на всех не хватит, живем один раз, после нас хоть потоп, да здравствует гопак на крейсере «Аврора»!..

Но все меняется. В нынешнем протестном движении писатели снова во главе масс. Прекрасно! Но куда они ведут людей? Каков их идеал? Чего они хотят? Неужели мечтают об устроении общества по социалистическому образцу? Ну, допустим, чтобы доходы бедных и богатых граждан не различались более чем в 6 раз (как в Белоруссии или в Германии)? Но не странно ли, что кумиром наших литераторов является скороспелый миллиардер Михаил Прохоров? Разве он хочет стать беднее? Почему же этот новоявленный Франциск Ассизский до сих пор не отказался от своих нажитых непосильным трудом в норильских рудниках сокровищ?

Или еще один любимец писательской публики — жертва «режима» Михаил Ходорковский. Он что, тоже готов «лечь на рельсы», чтобы сократить трагический разрыв между «элитой» и «быдлом»? Наверное, именно для этой цели он и стал богачом номер один в России…

В результате лозунг «За честные выборы» сегодня лично для меня выглядит так, будто одна олигархическая группировка хочет сменить другую. Кстати, часть оппозиционеров постоянно укоряет Путина за социальные траты. То есть, надо полагать, после «честных выборов» никаких расходов на «быдло» не предвидится? А чего же тогда нам ждать? Где образ будущего, нарисованный нашими литераторами? В чем он? В проекции «Дома-2»? Или в книге Лимонова «Другая Россия»? Где духовные искания, пространство больших идей, дерзость и высота духа? И вообще, что Россия как великая литературная держава готова предъявить миру? Какую духовную программу? Пародийные стихи и псевдоисторические романы?

Лев Толстой — зеркало русской революции. А мы?

Денежные премии, пиар, катания за бюджетные деньги по заграницам (удивительно, но в делегациях постоянно фигурируют «протестные писатели», что наводит на мысль об их дружеской близости своим «врагам») — вот и вся нынешняя литература. Она, увы, ничуть не лучше власти. И ничто пока не предвещает, что новые госуправленцы, избранные с помощью «честных выборов», с такими «совестями нации» будут гигантами мысли и светочами духа. И уж тем более — что жизнь народа в результате станет богаче и свободней.

Духовной революции пока не произошло. Зато духовное поражение русской интеллигенции — очевидно. Что ж, нам не привыкать, поборемся. От рабства к свободе: дубль два.

материал: Лидия Сычева

http://www.mk.ru/politics/article/2012/07/01/720588-propast-mezhdu-elitoy-i-byidlom.html

Ли́дия Андре́евна Сычёва (род. 1966, Скрипниково, Воронежская область) — писатель, публицист, редактор, деятель Рунета, член Союза писателей России.

Сычёва — главный редактор литературного интернет-журнала «Молоко» («Молодое око»). Член Гражданского Литературного Форума России. Её рассказы переведены на китайский, немецкий и арабский языки. Живёт в Москве

Сычева активно печатается в литературной периодике: газетах «Литературная Россия», «День литературы», «Российский писатель», журналах «Москва», «Подъем», «Полдень», «Бельские просторы», «Север», «Алтай», «Родная Кубань», «Сихотэ-Алоинь», «Литературный меридиан», «Аврора» и др. Она автор очерков и литературно-критических статей о Булате Окуджаве, Викторе Лихоносове, Викторе Бокове, Юрии Прокушеве, Вячеславе Дёгтеве, Зое Прокопьевой, Борисе Екимове и др. Сычёва — автор нескольких сотен статей образовательной тематики, как публицист и политический журналист публикуется в журналах «РФ сегодня», «ВВП», «Русский журнал», «Политический журнал», в газетах «Завтра», «Московский комсомолец», «Литературная газета», «Гудок», в интернет-изданиях «Хронос», АПН, Русская народная линия и др. Известна и как главный редактор сайта «Славянство — форум славянских культур»

Тема и вариации

Михаил Швыдкой: Россия подарила миру великий и дерзновенный авангард

27.06.2012, 00:09«Российская газета» — Федеральный выпуск №5817 (144)

Среди более чем ста часов дискуссий завершившегося Петербургского экономического форума культуре отвели весьма скромное место. На форуме, как писали светские репортеры, были замечены Ирина Антонова, Михаил Пиотровский, Владимир Гусев, Валерий Гергиев, Станислав Говорухин и ряд других деятелей духовной индустрии, но совершенно очевидно, что художественное творчество лишь обрамляло куда как более брутальные материи, связанные с реальной и нереальной экономикой, геополитическими процессами и обсуждением способов борьбы с очередной волной финансового кризиса. Проблемы культуры нашли отражение лишь в немногочисленных локальных «круглых столах», хотя за минувшие двадцать лет роль культуры в мировых экономических процессах становится все более властной. Более существенной, чем даже на рубеже 40 — 50-х годов прошлого столетия, когда ведущие экономисты мира усматривали в ней фактор особой важности. Речь не о культуре как об особой области экономики (хотя и такой подход становится все более актуальным), но о влиянии ценностных и творческих ориентиров на все сферы человеческой деятельности. Впрочем, в рамках любого экономического собрания обсуждать все эти вопросы вряд ли удастся. Сегодняшняя финансовая и экономическая реальность требует таких быстрых и точных реакций профессионалов, что на обсуждение иных тем просто не хватает времени.

Совершенно очевидно, что назрела необходимость организации постоянно действующей площадки, сопоставимой с Петербургским международным экономическим форумом, на которой можно было бы обсуждать фундаментальные и прикладные проблемы развития культуры как в России, так и за ее пределами. Это становится делом первостепенной важности в пору кризиса в осознании ценностных приоритетов. При всей уникальности нашего опыта, великих и скверных его сторон, необходимо взглянуть на бытование отечественной духовной жизни в мировом контексте, обнаружив непременные сходства и различия, которые помогут определить верные пути движения. Попытка создания такой площадки, и достаточно успешная, была предпринята в прошлом году в Ульяновске в рамках программы «Ульяновск — культурная столица СНГ». Но для России, где именно культура является фундаментом национальной идентичности, было бы целесообразно ежегодно проводить такой форум в одной из двух столиц. И дело не только в привлечении внимания к роли культуры в современном развитии, важно всерьез заняться обсуждением глубинных процессов бытования ценностных систем, которые влияют на все институты национальной жизни. Такой форум может быть местом, где вырабатываются рекомендации для существующих общественных советов по культуре при президенте России, при руководителях обеих палат Федерального Собрания, при министерстве культуры, наконец. И в высшей степени важно, чтобы в рамках дискуссий обсуждали не только практические вопросы, как изменить законодательство о закупках или о налогообложении, но и пытались сформулировать целеполагания того, зачем все это необходимо делать. Боюсь, что мы сильно запоздали с постановкой фундаментальных вопросов о смыслах культурной деятельности. А без их обсуждения нам вряд ли удастся разобраться с тем, что происходит в современной России, как и с тем, чего мы можем ожидать от будущего.

Двенадцать лет назад в США вышел сборник статей ведущих политологов, экономистов, социологов под знаменательным названием «Культура имеет значение». В предисловии к этому сборнику Самюэль Хантингтон приводит слова другого блистательного мыслителя Даниеля Патрика Мойнихена: «С точки зрения консерватора именно культура, а не политика определяет успех того или иного общества. В свою очередь либерал полагает, что политика способна преобразовывать культуру и ограждать ее от самой себя». Примечательно, что в России, где именно культура по ее значению в мировой истории всегда была успешнее политики, на протяжении минувших трех столетий торжествовал не консервативный, а либеральный, если использовать терминологию Мойнихена, подход к результатам художественного творчества, укладу жизни, обычаям и т. д. Эпохи политических и экономических модернизаций — от «петровской» до «сталинской» — неизбежно пытались видоизменить русскую культуру, стремились приспособить ее к нуждам текущего момента. Политики весьма прагматично рассматривают культуру как сферу идеологических услуг, в которую, по их мнению, можно вторгаться по желанию в зависимости от необходимости. Но культура, как и человеческий организм, обладает огромной сопротивляемостью. Русская культура в этом смысле обладает особым магнетизмом. Ее консерватизм прекрасен и величественен. Хотя именно величие и красота нередко парализует современное творчество. Притом что именно Россия подарила миру великий и дерзновенный авангард начала ХХ столетия, грандиозное утопическое революционное искусство, консерватизм оказался неким спасительным канатом, соединявшим рвущуюся связь времен.

Но страны, где вектор времени обращен в прошлое, никогда не были успешными. Дело не в отказе от исторической памяти, она необходима нации, но в значительной степени и для того, чтобы создать образ будущего, придать импульс энергии народа. Речь не о формировании новой мифологии — мифология вытесняет и подменяет реальное знание, что опасно для осмысленного движения вперед. Ведь сама жизнь — это движение из прошлого в будущее. Нужно искать единственно верные соотношения традиций и новаторства, консерватизма и либерализма, для того чтобы выработать оптимальную культурную политику государства и общества.

http://www.rg.ru/2012/06/27/shvydkoi.html

«Переходить речку, нащупывая камни ногами»

2012-06-18 / Евгений Петрович Бажанов — заслуженный деятель науки России.

В российском обществе продолжаются дискуссии о реформах. Звучат, в частности, вопросы: нужны ли нам чужие рецепты реформирования? Правда ли, что успешные преобразования по плечу лишь жестким лидерам? Почему у других реформы получаются, а у россиян не очень? Порассуждаем на эти темы.

Полезен ли иностранный опыт?

Высказывается мнение, что иностранный опыт – это всегда зло, чужие рецепты не лечат, а калечат. Поэтому всегда надо поступать по-своему, идти собственным путем.

Такая позиция, конечно, неверна. Очевидно, что различные отряды человечества (цивилизации, нации, этносы, государства) находятся в постоянном взаимодействии друг с другом и впитывают чужой опыт, а если у них хватает ума, то еще и учатся не на своих, а на чужих ошибках. Кто-то первым научился высекать огонь, выращивать пшеницу, ковать железо, использовать силу пара, передавать звук на большие расстояния, запускать космические корабли и т.д. и т.п. Другие копировали пионеров.

Как не раз доказывала практика, иностранные достижения могут прийтись ко двору и при кардинальном реформировании всего общества и государства.

Возьмем Японию. В VI–IX веках японцы все скопом переняли у Китая и систему государственного управления, и методы хозяйствования, и премудрости градостроительства, и литературу, и даже моду – японское кимоно это не что иное, как китайская женская одежда той эпохи. И Япония резко рванула вперед в своем развитии, перевоплотившись из отсталой, племенной глуши в цивилизованное государство.

В XIX веке японцы вновь решили поучиться, на этот раз у «заморских белых чертей», переняв у немцев, в частности, конституцию, судопроизводство, принципы военного строительства, у американцев – основы организации финансов, промышленности и сельского хозяйства, у англичан среди прочего парламентскую систему и даже левостороннее уличное движение. В итоге усвоенных уроков Страна восходящего солнца превратилась в мощную державу, которая настолько переполнилась гордыней и презрением к другим, что обрушилась на соседние народы с варварской агрессией. Агрессоров разбили и поставили на колени. Но японцы вновь принялись за усвоение достижений остального человечества, причем не только в экономической и научно-технической областях, но ввезли из-за рубежа и демократическую политическую систему. И Япония опять на коне, в числе глобальных лидеров!

Россия при Петре Первом взяла курс на энергичное копирование Западной Европы в различных областях жизни – от кораблестроения до архитектуры и вплоть до курения табака. Многим подданным российской короны казалось, что царь сошел с ума и предал нацию, что русская цивилизация в результате экзотических чужеземных «прививок» попадет в кабальную зависимость и в конце концов испустит дух. Получилось наоборот. Россия из полуазиатской окраины Европы выросла в мощную и гордую европейскую державу. И когда Наполеон вторгся на наши просторы, дворянство, которое к тому времени предпочитало французский язык своему, возглавило сопротивление захватчикам и сыграло важнейшую роль в разгроме наполеоновской империи.

После Второй мировой войны отвергли фашистское прошлое и успешно реформировались с ориентацией на иностранные стандарты Германия, Италия, Испания. Благодаря умелому заимствованию настоящее чудо произошло в Южной Корее. В 1945 году, после изгнания японских колонизаторов, корейцы жили беднее аборигенов Новой Гвинеи. В Сеуле не было ни одного человека с высшим образованием и никто даже не умел водить трамваи. Ныне Южная Корея входит в двадцатку самых процветающих и развитых государств, производит высококачественные компьютеры, суда, автомобили, бытовую технику и т.д.

Точно так же, сочетая собственные традиции с зарубежными идеями, выросли в азиатских «тигров» Тайвань, Сингапур, Малайзия и другие. Турция, ЮАР, Бразилия, в свою очередь, успешно развиваются.

О Китае и говорить нечего – из маоистского нищенского захолустья Поднебесная на наших глазах головокружительными темпами преображается в сверхдержаву XXI века. И все потому, что смело открылась внешнему миру и стала впитывать оттуда все лучшее – от рыночной экономики до навыков изготовления модельной обуви.

Конечно, это не значит, что импортные идеи всегда дают хорошие всходы. В конце 1970-х годов закончились крахом реформы по западным лекалам в шахском Иране. На нынешнем этапе мы наблюдаем негативные последствия ущербного курса многих арабских режимов.

Российские демократы тоже допустили серьезные просчеты. Стремясь как можно быстрее разрушить административно-командную систему, лишить властных рычагов обслуживавший ее аппарат, реформаторы одним махом с головой окунули неподготовленную страну в рыночную стихию. В итоге старые аппаратчики не очень пострадали, быстро преуспев в роли капиталистов. А вот экономика и большинство населения понесли колоссальные потери. Россия получила страшную инфляцию, развал производства, вопиющую социальную несправедливость. В итоге народ разочаровался в реформах, демократии, иностранном опыте.

Так что реформироваться надо с умом, осторожно, осмотрительно, поэтапно. Как поступают китайские лидеры, придерживающиеся постулата «Переходить речку, нащупывая камни ногами». Нащупал камень – делай шаг вперед. Нет опоры – ищи ее, прежде чем двигаться дальше.

Можно ли обойтись без Дэн Сяопина?

Недавно разговорился с бывшим гражданином СССР, который уже более двадцати лет назад переселился в Израиль. «У нас, – заявил он, – считают, что у Израиля не было бы проблем, если бы его возглавил такой человек, как Сталин!» Тоска по сильной руке существует в той или иной степени во всех обществах. В Италии можно услышать утверждения, что при дуче Муссолини поезда ходили строго по расписанию, а мафия не смела пикнуть. Диктатор Пак Чжон Хи до сих пор остается самым популярным главой государства в истории Южной Кореи. А у нас в почете по-прежнему Сталин. Даже те, кто не одобряет сталинские чистки и концлагеря, подчас характеризуют коммунистического вождя как эффективного менеджера. И сохраняется в нашем обществе убежденность, что успешные реформы в состоянии осуществить только суровый, авторитарный лидер.

На самом деле все зависит от традиций страны и от конкретной обстановки в ней к моменту разворачивания реформенных процессов. Соединенные Штаты смогли преодолеть тяжелейший кризис начала 1930-х годов под руководством выдающегося президента, не скатившись при этом к авторитаризму, в рамках демократической Конституции и демократических процедур. То же самое удалось осуществить послевоенной Западной Германии при Адэнауэре, посткоммунистической Чехии при Гавеле. Испанцы после Франко и японцы после поражения во Второй мировой войне вообще обошлись без ярких, остающихся в памяти последующих поколений личностей. Успешные реформы реализовали грамотные команды профессионалов.

Но не во всех случаях такое возможно. Наш философ Н.Бердяев отмечал через две с половиной тысячи лет после греков: «С февраля по декабрь 1917 года перед русским взглядом парадом прошли все возможные идеи и партии. Что выбрал народ? Народ снова выбрал державу и единоличное правление».

Когда в обществе отсутствует традиция жизнедеятельности в условиях свободы и нет согласия между гражданами, неподготовленное, внезапное обретение свободы может привести к хаосу и развалу. Именно так произошло в Советском Союзе, когда М.С.Горбачев, отчаявшись в попытках реформировать одряхлевшую коммунистическую систему сверху, решил растормошить гласностью народные массы, поднять их на перестройку. Вместо этого общество стало рассыпаться на противоборствующие политические, социальные, этнические, конфессиональные группировки и кланы. Вместо реформ мы получили развал государства. То же самое случилось в Югославии, и с еще более печальными последствиями.

Страна может даже иметь демократические традиции, но пребывать в хаосе, из которого вывести ее способен только сильный лидер. Данную истину осознал еще в XVI веке флорентийский мыслитель Николо Макиавелли. Тяжело переживая неудачи Италии, которой из-за отсутствия единства, междоусобицы никак не удавалось освободиться от иностранных хозяев, Макиавелли уповал на великого вождя, супермена, который сотворит чудо – объединит Италию и начнет править ею твердой рукой. Герой, однако, не находился, и Италия оставалась раздробленной и поруганной еще четыре столетия!

Неизвестно сколь долго мучилась бы в тисках отсталости, коррупции, вопиющей социальной несправедливости, деградации производства и духовной жизни Южная Корея, если бы не нашелся сильный лидер – Пак Чжон Хи. Он навел порядок и направил страну по пути разумных, выверенных реформ. На Тайване аналогичную миссию выполнил президент Цзян Цзинго.

Конечно, со временем авторитарные режимы превратились в препятствие на пути дальнейшего прогресса, и им пришлось уйти с политической арены. Этот процесс хоть и был болезненным, но все-таки обошлось без гражданских войн и вообще крупных катаклизмов.

Ну а что гигантский «дракон» – Китай, поднялся бы он во весь свой исполинский рост, не утвердись там у власти в конце 1970-х годов великий реформатор Дэн Сяопин? Китайское общество пришло тогда в полное расстройство в результате безумной ультралевой культурной революции. Отсутствовали социальная стабильность, порядок, управляемость. В головах людей царили злоба и идейный хаос. Сельское хозяйство, хребет китайской экономики, пребывало в упадке, промышленность – в зачаточном состоянии. Кто другой, кроме сильного и умного лидера, мог разрулить эту мириаду проблем?

Дэн стал таким лидером. Он решительно отбросил маоистские догмы и повел страну к открытости и рынку. Ему отчаянно сопротивлялись: слева – маоисты, вопившие о реставрации в Поднебесной капитализма, справа – сторонники тотальной и безотлагательной вестернизации и демократизации Китая. И то и другое кончилось бы катастрофой. Но Дэн не дрогнул и с пути не сбился.

Настанет момент, когда КНР дозреет до демократизации, но двигаться в этом направлении надо постепенно и дозированно. Пока же Китай достиг той стадии развития, когда он обходится без вождя; государством руководят квалифицированные политики и экономисты, сменяющиеся на регулярной основе и весьма упорядоченно.

У других получается, а у нас?

Можно услышать сетования, что мы – непутевая нация. У других – Китая, Индии, Южной Кореи, Турции, Мексики, Бразилии и т.д. – дескать, получается успешное реформирование, а у нас нет. Как были, по выражению английского премьера М.Тэтчер, «Верхней Вольтой с ракетами», так и остаемся. Более того, по сравнению с советской эпохой Россия скатилась, мол, еще ниже в социально-экономической табели о рангах. И с сырьевой иглы никак не слезет, и эффективного рыночного механизма не в состоянии создать. Даже эвакуацию неправильно запаркованных машин мы не способны организовать и, как признал Д.А.Медведев, не можем разрешить нашим водителям садиться за руль чуть-чуть выпившими. Другие могут, а мы – нет.

Конечно, у России и россиян есть особенности, но они есть у каждой страны и у каждого народа. Оснований для самобичевания эти особенности не дают. Говоря об успешном реформировании, отметим прежде всего, что далеко не все на данном поприще преуспели. Достаточно взглянуть на арабский мир. Трудности переживает и часть государств Южной, Юго-Восточной Азии, Латинской Америки, Африканские страны.

На фоне многочисленных неудачников мы смотримся не так уж плохо. В начале 1990-х годов, после развала СССР, Россия, казалось, подошла к краю пропасти – производство катастрофически сократилось, социальные недуги достигли запредельной остроты, идеологические и политические противоречия раздирали общество. Конфликты на постсоветском пространстве, однако, не разрослись до масштабов югославской трагедии. А в нулевые годы XXI столетия негативную тенденцию удалось переломить, обстановка в стране стабилизировалась, она стала восстанавливать мощь. В условиях затяжного мирового экономического кризиса Россия не в пример многим наиболее развитым государствам наращивает ВВП, реформирует вооруженные силы, науку, образование и другие области жизни.

Но трудности имели место и сохраняются не случайно. На это есть целый ряд всяких причин.

Во-первых, Россия осуществляла переход от коммунистической системы к рыночной демократии. Данный процесс повсеместно оказался болезненным. Целое десятилетие понадобилось восточноевропейцам, чтобы наладить основы рыночного хозяйства, начать эффективно решать социальные проблемы.

Россия же в отличие от восточноевропейцев была страной с собственной, а не навязанной извне коммунистической системой. Коммунистическая идеология, традиции и привычки пустили глубокие корни в российскую почву. Их было гораздо труднее, чем в Восточной Европе, выкорчевывать, россияне отчаяннее сопротивлялись переменам.

Во-вторых, Российская Федерация образовалась в результате распада Советского Союза, что разрушило привычные военно-политические, хозяйственные, транспортные, гуманитарные и другие связи, спровоцировало споры, тяжбы и столкновения по широкому кругу вопросов.

В-третьих, Россия представляет собой самое большое по территории в мире государство с неравномерным уровнем развития регионов, с этнически и конфессионально чрезвычайно пестрым населением.

В-четвертых, Россия никогда в своей истории не имела опыта демократического устройства и полнокровного рыночного хозяйства.

В-пятых, советская экономика являлась насквозь милитаризованной, основанной на командных принципах, а сельское хозяйство было изуродовано коллективизацией 1920-х годов.

В-шестых, Россия хоть и избежала вооруженных конфликтов с соседями и тотальной гражданской войны, но испытывала сильнейшую внутриполитическую турбулентность. Москва столкнулась с необходимостью подавлять сепаратизм, бороться с терроризмом, саботажем Конституции и федерального Центра.

В-седьмых, нам не хватает населения для быстрой модернизации столь огромной страны.

И лишь в последнюю очередь я бы возложил вину за тяготы реформенного процесса на российские власти 1990-х годов. Хотя, несомненно, их ошибки в одних вопросах, бездеятельность в других, их коррумпированность, поглощенность самообогащением, циничное безразличие к судьбам людей – все это усугубляло пробуксовку реформ.

http://www.ng.ru/courier/2012-06-18/9_modernize.html

Об авторе: Евге́ний Петро́вич Бажа́нов (6 ноября 1946 года, Львов) — ректор Дипломатической академии МИД России, российский политолог, историк, публицист, дипломат, педагог.

 

 

Пробка, которую не выбьешь

Святослав Каспэ усматривает в «советском» препятствие для формирования единых ценностей современной российской нации

Александр Механик

Известный российский политолог Святослав Каспэ усматривает в «советском» препятствие для формирования единых ценностей современной российской нации. Проблема в том, что у разных групп нации разные ценности

Хотя во всем мире слово «нация» — одно из самых употребительных в современном политическом лексиконе, однозначного определения этого понятия нет. Более того, известный английский политолог Бенедикт Андерсен называл нации «воображаемыми сообществами». Все это не мешает нациям быть реальными субъектами общественных и международных отношений. А принадлежность к той или иной нации — естественная и необходимая часть самоопределения любого жителя нашей планеты. Но раз нет общего представления о том, что такое нация, то тем более нет общепринятого представления о том, когда и как нации возникли и каковы для этого необходимые условия.

Что есть российская нация

После распада Советского Союза перед гражданами новой России, в первую очередь перед ее политической элитой, встал вопрос: кто мы? к какой нации мы принадлежим? Казалось бы, ответ лежит на поверхности, ведь подавляющее большинство граждан России — этнические русские. Но простое обозначение России как русского государства порождает проблему отношения к нему многочисленных национальных меньшинств. Достаточно вспомнить, как бились представители национальных республик при обсуждении новой Конституции России в 1993 году за название Российская Федерация, чтобы понять, что для них принадлежность к своей национальной автономии и их квазигосударственный статус — безусловные ценности. Кстати, это проблема многих многонациональных государств с доминирующей нацией. Так, Испания в своей конституции, принятой после падения франкизма, была провозглашена неделимым государством испанской нации, но баски и каталонцы в конституциях своих автономий провозгласили их территориями своих наций. Боясь раскола страны, центральное правительство не решилось что-либо предпринимать, и в результате испанская конституция как бы повисла в воздухе.

Простое введение слова «россияне» для обозначения общей для всех населяющих Россию этносов нации тоже не дало результата. Хотя оно явным образом отсылало к ностальгическому для многих образу «новой исторической общности — советский народ». Но именно поэтому вызвало скорее ироническое отношение к себе, особенно со стороны тех, у кого советское вызывает далеко не ностальгические воспоминания. Так же как объявление о существовании российской политической нации, уже на примере западных политических образцов, просто на основании того факта, что в России проходят выборы и существуют демократические институты. Хотя бы потому, что и выборы, и демократические институты еще не стали в России неотъемлемой частью национального сознания. То есть на вопрос о том, что лежит в основании российской нации — этнос, общая культура или общие политические институты, ответа так и нет.

«Эксперт» уже обращался к проблеме национального строительства в России, например в статье «Нации не создаются толерантностью» (см. № 9 за 2011 год), в которой отмечалось, что «нации основываются на базе общего для всех населяющих страну этносов видения будущего этой страны, общих символов, ценностей и исторического мифа в высоком смысле этого слова, то есть истории, передающей представление о месте нации в мире, о ее предназначении, о героях и героических событиях».

Возвратиться к обсуждению проблемы «кто мы?» нас подтолкнул выход работы известного российского политолога Святослава Каспэ «Политическая теология и nation-building: общие положения, российский случай». Святослав Каспэ в своей книге задается той же проблемой, что и «Эксперт» в своей статье, но подходит к ней с другой стороны, отмечая уже в самом начале, что «всякая осмысленная стратегия nation-building должна сегодня в первую очередь предусмотреть работу с политическими ценностями». Свою точку зрения Каспэ основывает на серьезном теоретическом анализе, но мы не будем заниматься разборкой теоретических оснований, разработанных автором, несмотря на всю их важность, поскольку, на наш взгляд, ценностный характер национального строительства интуитивно ясен каждому обывателю, если он всерьез задумывается о том, кто же он есть. Независимо от того, как позиционирует себя гражданин России в своем самоопределении, он будет искать опору в определенном ценностном ряду. Это касается не только России. Это видно на примерах других стран и наций, особенно США и Франции, в значительной мере сконструировавших себя на основе определенных ценностей.

Святослав Игоревич Каспэ — профессор Высшей школы экономики, лауреат премии в области общественно-научной литературы «Общественная мысль» за 2008 год, которую вручает Институт общественного проектирования, за книгу «Центры и иерархии: пространственные метафоры власти и западная политическая форма». Проблема, за которую он взялся в своей новой книге, не просто важная, она, если можно так выразиться, животрепещущая. А основательность, с которой Каспэ подошел к ее решению, — фундаментальная. И тем интереснее поспорить с уважаемым автором.

Французский пример для России

Проблема ведь заключается не только в том, чтобы сформировать национальные ценности, она скорее в том, возможно ли в такой стране, как Россия, с ее драматической историей, создать нацию с едиными ценностями, по крайней мере в настоящее время. Что надо сделать, чтобы этого добиться? И кто может это сделать?

Пример Франции показывает, что даже если существует некое преобладающее представление о национальных ценностях, отношение к ним граждан может существенно различаться. Как отмечает Каспэ, уже «аббат Сьейес, задавшись в своей знаменитой брошюре вопросом “Что такое третье сословие?” и уверенно ответив на него “Третье сословие есть совершенная, завершенная [complete] нация”, тем самым сознательно и намеренно вывел за пределы нации первое и второе сословия — каковое намерение и было в целом реализовано в ходе французского революционного nation-building, между прочим, до сих пор сохраняющего свой парадигматический статус». Но ведь первое и второе сословия не менее категорично отстаивали свою принадлежность к французской нации, что вылилось практически в столетнюю гражданскую войну, которую пережила Франция в XIX веке. Оказалось, что нация была одна, а ценности у разных ее представителей были разные. Более того, разными были даже их представления о том, когда и как французская нация возникла. Одни, «правые», выводили и до сих пор выводят происхождение Франции по меньшей мере от галлов, другие, «левые», — из Французской революции. Как пишет об этой проблеме исторического и все еще не изжитого противостояния бывший президент республики Жискар де Эстен в своей книге «Французы», до настоящего времени «разрыв между правыми и левыми в культурном плане сохраняет привкус столкновения между сторонниками Республики и ее более или менее скрытыми противниками. Подобное восприятие придает спорам практически непримиримый характер, как если бы их участники принадлежали к двум несовместимым друг с другом сообществам. Определения “правые” и “левые” воспринимаются не как варианты одной и той же позиции, но, напротив, содержат в себе мощный потенциал отторжения и разрыва».

Тем не менее в настоящее время можно говорить, что во Франции у носителей разных исторических ценностей есть общие демократические, республиканские ценности, в верности которым клянутся все от крайне правых до крайне левых. Чтобы этого достичь, Франции пришлось пережить Вторую мировую войну и поражение от Германии, после которого те, кто не признавал ценности республики и революции, как, например, сторонники лидера французских ультраправых Шарля Морраса, перешли на сторону Гитлера и в конце концов оказались исключены из французского общества, а те, кто выступил против нацистов, объединились вокруг этих ценностей.

Хотя и это объединение достаточно условно. Как написал в своей статье «Ленин и ленинизм сегодня и послезавтра» («Эксперт» № 1 за 2010 год) Эммануил Валлерстайн, «одним из основных способов достижения консенсуса во французском обществе стало допущение разных, порой противоречащих одна другой интерпретаций того, что происходило во время Французской революции и кем считать Наполеона. В результате различные группы французского общества празднуют, в сущности, разные революции, в зависимости от своих политических предпочтений».

Но если во Франции и через двести лет после революции сохраняется национальный раскол, и ценностный и исторический, то тем более это справедливо для России, что демонстрирует нам, возможно, не желая этого, в своей книге и сам Каспэ, когда переходит от теоретических построений к практическим предложениям о том, как нам построить российскую нацию.

Сколько в России сакрального

Как замечает Каспэ, «в любом обществе неизменно наличествует конститутивный элемент, который может быть обозначен как сакральное… он существует всегда и в этом смысле является вневременным». Проблема, которой не замечает Каспэ, состоит в том, что в России в силу ее исторического развития наличествует как минимум три или даже четыре основания такого рода сакрального: имперская история, революция 1917 года, причем в двух ее ипостасях, февральской и октябрьской, Великая Отечественная война и революция 1991 года. И у каждого из этих оснований есть свои сторонники, которые пытаются, каждый на своем сакральном, выстроить свои связи между ним и остальными событиями российской истории, рассматривая одни из них как предпосылки, а другие — как неизбежные следствия либо печальные исключения или искривления исторического процесса. Это пыталась сделать и советская власть, выстраивая цепочку зачастую сомнительных исторических связей между православными святыми, царскими полководцами, вождями крестьянских восстаний, борцами с самодержавием и большевистскими героями.

Но Каспэ не хочет смиряться с ценностным и историческим расколом российского общества и, как когда-то Сьейес отсекал от французской нации все связанное со старым режимом, предлагает отсечь от российской нации все связанное с советским идеологически и институционально, поскольку, как он пишет, «недифференцированное “советское” — своего рода “пробка”, закрывающая канал вменяемой и продуктивной коммуникации о сценариях nation-building в России».

Ключевым для преодоления советского прошлого, по мнению Каспэ, является отделение от него Великой Отечественной войны, 1418 дней которой «используются для оправдания 74 лет большевизма». Между тем, замечает Каспэ, «отделить войну от “советского”, как выясняется, можно», ссылаясь при этом на мнение патриарха Кирилла, который предложил рассматривать Победу как «чудо». Остается только задаться вопросом, почему чудо было явлено советскому, коммунистическому, режиму в 1945 году, а не царскому, православному, в 1917-м. Ясно, что это не объяснение. Кстати, такая попытка отделить событие от режима не нова для нашей истории. В свое время точно так же советская власть пыталась отделить победу 1812 года, и не только ее, от царского режима.

Проблема того, как зависят достижения того или иного режима от его характера, не решается так просто, как это предлагает Каспэ. Взять хотя бы наши достижения в космосе. Казалось бы, при чем тут характер власти? Как пишет Каспэ, «воспроизводимость пилотируемой космонавтики в совершенно ином институциональном контексте экспериментально доказывает неправомерность выстраивания тут жесткой каузальной связи (точно так же, как ничего naturaliter “капиталистического” нет, скажем, в ядерной энергии)». Это, конечно, так, но в том, что нищая, разоренная войной страна сумела в кратчайшие сроки восстановиться и даже добиться победы в космосе над страной, которая на войне только нажилась, бесспорно, есть результат способности плановой экономики к величайшей мобилизации ресурсов. Это же касается и победы в войне. Другое дело, что цена этой мобилизации зачастую была ужасной. Но это вечный вопрос из разряда таких: стоят ли красоты Петербурга жизней многих тысяч крестьян, погибших при его строительстве? Мы должны помнить обо всех этих жертвах российской истории и чтить их, но достижения петровского и сталинского времени не отделить от их имен. И от Петербурга тоже не отречься.

О том, что общественная система Советского Союза имеет значение при оценке результатов войны, пишут те же Иммануил Валлерстайн и Георгий Дерлугьян в статье «История одного падения» («Эксперт» № 1 за 2011 год): «Успех этой стратегии развития (предложенной советской властью. — “Эксперт”) был подтвержден победой в 1945 году и породил много подражаний по всему миру в различных социалистических и националистических цветах».

Сакральность революции

Но как ни важна была победа в войне, по-настоящему ключевым моментом в истории России и всего мира в ХХ веке была революция 1917 года, о которой Каспэ совсем не вспоминает, хотя, чтобы десоветизировать российскую историю, необходимо в первую очередь рассчитаться с революцией, поскольку именно она сформировала советский ценностный ряд. Воспоминания о нашей революции в настоящее время оттеснены на задний план общественного сознания. Но возвращение к ней неизбежно, поскольку самое важное, что остается от революции в памяти потомков, — это ценности, которые она привнесла в общество. И, «вышибая пробку советского», мы неизбежно должны ответить на вопрос, как к ним относиться.

Во-первых — это утверждение трудовой морали через неприятие праздности и воспитание отношения к труду как главному делу жизни. Знаменитое выражение «трудовые будни — праздники для нас», эта неоднократно осмеянная реклама советского образа жизни, вполне может быть рекламой буржуазного образа жизни в его протестантской ипостаси.

На сходство протестантской и коммунистической морали обратил внимание известный писатель и публицист Александр Кустарев: «Внешнее сходство между протестантским и советско-коммунистическим синдромом бросается в глаза и взывает к осмыслению. Только в этих двух умонастроениях Нового времени откровенно провозглашен и доминирует деятельно-созидательный и природопреобразовательный дух».

В то же время в современном российском общественном сознании фактически восторжествовало представление о том, что свобода и собственность утверждаются не ради свободного труда, а ради праздности. А тяжелый труд — участь неудачников. Но разве все это лишает трудовую мораль ценности?

Во-вторых — это искреннее, хотя в чем-то даже карикатурное стремление нашей революции буквально воплотить в жизнь христианское «блаженны нищие духом», подвергнутое в новой России такому же осмеянию, как ленинские «кухарки, управляющие государством». Образы Шарикова и Швондера как символ нашей «хамской» революции стали нарицательными и противопоставляются светлому образу высокой интеллигентной аристократичности. Но, если вдуматься, эти образы олицетворяют пропасть, разделявшую дореволюционное общество, преодолеть которую смогла только революция. И так же, как на смену поколению наглых растиньяков эпохи раннего капитализма пришли их дети, отвергнувшие в 1968 году буржуазную растиньяковщину, так на смену шариковым и швондерам, этим пролетарским растиньякам, пришло поколение их правнуков, многие из которых с ужасом и стыдом вспоминают прошлое своих прародителей. Но им следует помнить, что именно революция 1917-го позволила им самим стать новыми Преображенскими. Значительная часть нашей новой экономической и политической элиты, в том числе считающей себя демократической, не понимает этого и проникнута презрением к тем, «кто опоздал», ко всем этим шариковым, как ретроспективно в 1917 году, так и в настоящее время. Но разве это обстоятельство лишает ценности стремление к равенству?

И в-третьих — это утверждение социальной справедливости. Можно сколько угодно говорить о неудаче советского проекта, о невозможности достижения социальной справедливости, но точно так же можно говорить о невозможности «свободы, равенства, братства». И как после Французской революции мир стал более свободным, так и после нашей революции мир стал более справедливым. И хотя сейчас справедливость в нашей стране не в почете, это не лишает ее ценности.

Наконец, если уж где-то и можно было говорить о победе мультикультурализма, то, конечно, в Советском Союзе. За семьдесят с небольшим лет советской власти основная часть этнических сообществ, обитавших на территории царской России, обрела характер современных наций, полноценную национальную культуру, а часто — и впервые за всю историю своего существования — письменный язык, полноценное национальное самосознание и полноценную национальную территорию. Как отметил крупнейший британский историк Эрик Хобсбаум, «именно коммунистический режим принялся сознательно и целенаправленно создавать этнолингвистические территориальные “национально-административные единицы” (то есть “нации” в современном смысле) — создавать там, где прежде они не существовали или где о них никто всерьез не помышлял…». Для оценки достижений этой политики достаточно сравнить современный Афганистан, где в местных медресе до сих пор обсуждается вопрос о правильности гелиоцентрической системы, и советскую Центральную Азию, сохранившую, несмотря на все потери последних лет, не только всеобщую грамотность, которой до сих пор нет во многих азиатских странах, но и обязательное среднее образование, и разветвленную систему современного высшего образования.

Можно, наверное, считать все эти ценности «пробкой», которая не дает нам заняться национальным строительством, но в стране всегда найдутся люди, которые будут выстраивать свое представление о нации, основанное именно на этих ценностях.

http://expert.ru/expert/2012/24/probka-kotoruyu-ne-vyibesh/

О культуре

Александр Привалов

Спикер Нарышкин на пленарном заседании Думы признал, что «проект нового закона о культуре продолжает вызывать вопросы» — в частности, потому, что «не проходил официальную процедуру общественного обсуждения». А должен бы пройти: «Обсуждение всем обществом фундаментального для культуры закона могло бы привести к реальному обновлению государственной культурной политики». Значит, вскоре этот длинный законопроект начнёт проходить упомянутую спикером официальную процедуру, но проку от неё не будет: обсуждение, пусть и неофициальное, пытаются раздуть больше полугода, а оно только чадит и тлеет. Потому что нечего там обсуждать. Я это заподозрил, как только увидел в начале пояснительной записки слово «духовность». Это слово заставляет опасаться не мракобесности проекта, как наверняка подумали некоторые читатели, а его никчёмности. Хороша ли вещь, именуемая духовностью, плоха ли, она ни при какой погоде не поддастся регулированию законодателем; а потому, увидев в законопроекте или сопровождающих его текстах слово духовность (а равно нежностьшершавость и т. п.), можете кидать бумагу в корзину, не читая. Я, впрочем, заставил себя посмотреть и сам проект — предчувствия, пробуждённые «духовностью», он вполне оправдывает. Замахи, пусть и несмелые, в документе найти можно, но в нём совершенно нет ударов.

Сторонники проекта радуются, например, тому, что культура в проекте «впервые описывается не в терминах сферы услуг, а в терминах прав человека». В чём это должно сказаться на практике, спрашивают у сторонника? Например, в том, что государство сможет не раздавать деньги некоторым писателям, вольно или невольно насаждая квазицензуру, а поддержать право граждан на доступ к книге, дав им самим решать, как использовать отпущенные казной деньги на пополнение библиотек. Звучит мило. Но в 2012–2014 годах федеральный бюджет намерен тратить на пополнение книжных фондов всех библиотек России по 350 млн рублей в год — стоимость дома на Рублёвке. Понятно, что это не вся сумма, достающаяся библиотекам, а лишь федеральная добавка, но понятно и то, как скудна вся сумма, если такая добавка требуется. Делить эти деньги вдоль или поперёк, в терминах услуг или в терминах прав — велика ли разница? А о том, что новый закон не улучшит ситуации ни с библиотеками, ни с музеями, ни ещё с какими-нибудь бедняками, откровенно говорится в «Финансово-экономическом обосновании проекта»: мол, его принятие «не потребует дополнительных расходов федерального бюджета».

Авторы проекта гордятся, что документ впервые говорит о гарантиях в сфере культуры — гарантиях тех самых прав и свобод. И это правда; проект именно что говорит о гарантиях — подчёркнуто неконкретно. Так, государственной гарантией прав творческих работников будет теперь считаться право (но не обязанность!) государства размещать госзаказы и выделять гранты. «Казав пан: кожух дам; слово его тепло» — гарантия хоть куда. Впрочем, не будем придираться. Я охотно верю, что многие бытовые подробности, занимающие чиновников Минкульта, членов творческих союзов и других культурных людей — например, выделение казённых денег на разные полезные дела, — начнут устраиваться гораздо разумнее, если проект станет законом. Но в более широкий смысл этой бумаги я не верю, а потому резонов в её долгом, а тем паче общенародном обсуждении совершенно ни вижу.

Какие бы слова о правах и свободах ни вписали в проект авторы, понятие «культура» трактуется в нём, по существу, в точности так же, как прежде: сфера досуга и развлечений с некоторой бахромой. Для решения каких-то внутриминистерских вопросов так, наверно, и надо; но для выстраивания государственной культурной политики подход должен быть гораздо шире — или, если угодно, бахрома должна быть гораздо длиннее. Дело тут не в деталях (вроде той, что художественное образование довольно успешно гробится в рамках общей реформы образования, которая Минкульту не подвластна, а потому и в проекте не отражена), а в том, что проблема в терминах «сферы досуга» не может быть не только решена, но и толком изложена.

Вот, часто говорят (и зря не вписали в законопроект), что финансирование культуры пойдёт гораздо лучше, если по примеру множества стран создать фискальные стимулы для меценатства. Да, хорошо бы это наконец сделать, только этого будет мало. Жертвовать на оркестры и библиотеки не станут из-за одних налоговых льгот — нужно ещё, чтобы это было общепризнанно важным делом. Можно поливать покойный СССР любыми словами, но тоталитарное государство не забывало по сто раз на дню повторять из всех идеологических орудий, что развитой человек должен слушать Бетховена и читать Чехова. И правильно делало: во-первых, это правда; во-вторых, повторение — мать учения. Слушали Бетховена, разумеется, не все, но все знали, что это очень, очень украшающее человека занятие. Теперь про это мало кто вспоминает. Зато нам (слава Богу, с меньшим усердием) втюхивают актуальное искусство. О вкусах не спорят, но по-моему, очень правильно сказал недавно Занусси: произведение искусства, которое можно пересказать по телефону, не так уж и важно. Всеобщему одичанию оно не препятствует. Сегодня специалисты с ужасом говорят, что в России исчезает качественная аудитория: нация перестаёт читать, смотреть и слушать что-либо, кроме попсы, — и это опасно не только эстетически. Нация, не имеющая десятков симфонических оркестров и процветающей сети библиотек, нации, такие вещи имеющей, уступает качественно. Скажем, самолётов в такой стране наверняка строить не будут. Даже собирать их скоро разучатся.

Спикер Нарышкин, призывая задуматься о культуре, советует одновременно думать и о смежных областях, имея в виду туризм, теле- и радиоиндустрию. Это, наверно, правильно. Но мне кажется более перспективным другой ход. К сожалению, не могу вспомнить, у кого на днях прочёл прекрасную мысль: надо отобрать у Минобра школы и дошкольные учреждения, передать их в Минкульт — и назвать его Министерством народного просвещения. В нашей долгой истории такое бывало уже не раз — и иногда с неплохими результатами. Только, разумеется, нужно дать этому министерству не закон 83-ФЗ, а денег. Глядишь, ещё выплывем.

http://expert.ru/expert/2012/21/o-kulture/

Просто создать свою культуру

15 мая 2012 Тимофей Сергейцев

Справка. Тимофей Николаевич Сергейцев – российский политтехнолог, получивший известность своим участием в организации избирательных кампаний Виктора Пинчука (парламентские выборы на Украине в 1998 году, Днепропетровск), Леонида Кучмы (президентские выборы на Украине в 1999 году, «штаб Пинчука-Деркача»), Николая Ганзы (президентские выборы в Удмуртии, 2000 год), Михаила Николаева и Вячеслава Штырова (президентские выборы в Якутии, 2001 год), Сергея Касьянова (парламентские выборы на Украине в 2002 году, Днепропетровская область). В сентябре 2004 года консультировал Виктора Януковича (президентские выборы на Украине 2004 года). В 2009 году — один из руководителей избирательной кампании Арсения Яценюка (президентские выборы на Украине 2010 года). Входил в руководство избирательного штаба партии «Правое дело» на парламентских выборах в России в 2011 году. Автор сценария фильма «Матч»

 Культурная политика как точка приложения политической воли

При слове «культура» кто-то хватается за пистолет, а кто-то за валидол. А за что хвататься нам, если мы действительно считаем, что «русское культурное ядро» должно и дальше «скреплять полиэтническую цивилизацию» (В. Путин. «Россия: национальный вопрос») нашей Родины, как скрепляет ее уже как минимум тысячу лет? Какова наша культурная ситуация? Куда развивается культура вообще (если развивается) и каково место русской культуры в этом развитии?

Если мы хотим исторически выжить, то ответ на эти вопросы должен быть дан на языке политического действия в гораздо более радикальной манере и быстром темпе, нежели на, как кажется, не менее животрепещущие вопросы экономического возрождения и социальной защиты. Поскольку из трех главных ударов по нашей цивилизации, нанесенных перестройкой и революцией 1991 года по хозяйственной и территориальной инфраструктуре, по человеческим ресурсам и их воспроизводству и, наконец, по самосознанию и самоорганизации (цивилизационной дисциплине), последний представляется наиболее разрушительным, имеющим самые гибельные, в том числе отложенные последствия.

Культурный удар: выстоять и перейти в наступление

Культур-технический удар по России не был осуществлен только в завершение эпохи холодной войны. Он готовился и наносился значительно раньше. Но при этом он не был изначально направлен только на нее или даже вообще на нее. Его нельзя трактовать узкополитически, даже если политику понимать как историческую борьбу государств за выживание. За этой внешней политической формой цивилизационного удара стоит развернутое культурное содержание, выработанное несколькими поколениями философов, идеологов, богословов и ставшее современной религией самого агрессивного субъекта известной нам мировой истории — европейского Запада, возглавляемого сначала Англией, а теперь Соединенными Штатами Америки.

Наша культура не только не выработала пока специфической оппозиции этому удару, но и не имеет еще собственной развитой философии и теологии, чтобы выработать такую адекватную (равно- или более мощную) проектную, социоинженерную альтернативу. А альтернатива должна быть именно проектной, социоинженерной, так как именно такова природа цивилизации Западной Европы, нашедшая свое высшее выражение в практике западноевропейского цивилизационного строительства с чистого листа — на территории североамериканского континента.

Иными словами, у нас есть серьезное слабое место в общей архитектуре культурного пространства, причем в самом его сердце. Неразработанность собственной философии, а значит, и истории (так как никакой истории без философии истории и историософии не бывает) ведет к тому, что, даже располагая всеми данными о мировом историческом процессе, мы каждый раз «проваливаемся» в историю Запада, а точнее, в ее предельно идеологизированную эпохой западного Просвещения версию. В итоге мы в который раз воспринимаем миф о том, как мировой процесс привел к «закономерному» возвышению Запада (но не правду об этом), и не можем вывести из мирового процесса собственного положения с точностью до нашего собственного проекта государства и страны.

Эту слабость философского и теологического развития мы вынуждены компенсировать, с одной стороны, литературно-поэтическими составляющими культуры. То есть делать вынужденно то, от чего всячески предостерегал в культурной политике своего «Государства» Платон. Кстати, «Государство» Платона и начинается именно с детального разрешения вопросов именно культурной политики. С другой стороны, мы компенсируем дыру в собственном философском базисе гораздо более общими религиозными принципами и аксиомами, которые позволяют «не поддаваться», но не дают еще возможности проектировать.

Поэтому, как и сто, как и двести лет назад, наша культурная политика по необходимости остается и будет еще значительное время оставаться оборонительной и охранительной.

Еще раз подчеркнем: философское (научное, религиозное) заимствование тут ничем не поможет. Напротив, это и есть старый добрый троянский конь, с помощью которого и наносится основной удар по нашему культурно-цивилизационному ядру.

Нам нужно взломать культурный код западной версии европейской цивилизации, разобраться в его философской и теологической структуре не как в апологетике Запада (к чему ведет вся сегодняшняя культурная политика), а как в проблематике кризиса Западной сверхобщности (терминология А. Зиновьева), как методе культурной и цивилизационной агрессии, поняв в том числе внутренние и внешние лимиты этой агрессии.

В плену чужого проекта

Вернемся к истории. Английская революция (весь ее процесс XVII века) стала практикой проектных философских и теологических конструкций английского эмпиризма (натурализма), поставивших целью «освободить» человека (индивида) от власти Бога и даже Разума, вернуть его к животной природе и построить общество на новых языческих началах, которые станут результатом обожествления самих индивидов. Франция целое столетие переписывала английские первоисточники, родив поколение уже не философов (как Бэкон и Локк) или проектировщиков (как Иеремия Бэнтам), но чистых идеологов (как Вольтер, деятели «Энциклопедии»), то есть собственно просветителей. Русский христианский философ Сергей Булгаков («Два града») ясно видит Маркса как весьма частного и узкого последователя Бэнтама, а сам марксизм — как опредмеченный социологией капитализма бэнтамизм. Английская антихристианская революция, собственно, обосновавшая религии человекобожия и создавшая широкую их социальную практику, в качестве своего «второго отделения» имела так называемую Американскую революцию — приобретение независимости английскими североамериканскими колониями. Здесь, уже освободившись от пут христианского наследия не только идеологически, но и материально, сбежав от церкви, государств и самих христиан Европы, многочисленные (и многонациональные) сектанты и критики всех мастей достигли общего проектного консенсуса относительно общества обожествленного индивида. На «пустом месте», уже не встречая сопротивления традиции, английский социальный проект начал расти со скоростью, превышающей все скорости изменений в Старом Свете. После Второй мировой войны уехавшие окончательно вернулись, чтобы взять материнский европейский Запад под свою власть.

Следует отметить особо, что европейский социализм вовсе не антагонист американо-английскому либерализму. Просто в Старой Европе всегда было тесно, а особенно в условиях демографического подъема, стимулируемого промышленной революцией. Евросоциализм то же самое обожествление натурального человека, материального гомо сапиенс, только не в радикально индивидуальном варианте, а в варианте уравнительного коммунализма, когда индивидом (то есть в переводе с латыни «неделимым», единицей социального проекта, его «атомом», говоря по-гречески) является коллектив, коммуна. Только коммуна является индивидом на перенаселенном континенте с двумя десятками сильных государств, а в безбрежном просторе Британской империи или пустоте Северо-Американских Штатов — может быть и буквально один человек. Социализм стал французской и немецкой версией английского индивидуализма как светской языческой религии и ереси человекобожия.

Наша главная русская культурная проблема заключается в том, что это была не наша, а вполне себе заимствованная идея — так же как в XIX веке мы притащили из похода на Париж идею Конституции и прав человека. Вместе с религией социализма мы прихватили в сжатом упакованном виде всю историю кризиса западного христианства — от папской ереси католицизма, через Реформацию к человекобожию, атеизму и новому язычеству. То, что случилось у нас в 1917—1921 годах и позднее в 20, 30 и 40-е, не просто гражданская война (как война Севера и Юга в США) и не просто репрессии (то есть техника установления власти в условиях ее кризиса), а полноценная религиозная война, которая, как известно из истории, прежде всего европейской, всегда происходит с особой жестокостью.

Что нам это дало? Выживание в среднесрочной (полвека — век) исторической перспективе противостояния с Западом путем догоняющего и даже опережающего научно-технически развития. Мы сделали социализм раньше континентальной Европы и заставили ее строить его ускоренными темпами. Мы получили оппонента — либерально-демократическую идеологию, которая, будучи разновидностью того же самого социокультурного проекта, что и социализм, но с более привлекательными ресурсными характеристиками, поглотила своего «младшего» брата.

Если позволить себе все-таки историческую рефлексию (а она нам жизненно необходима), то нужно честно признать, что наш идеологический спор с Америкой в 80-х окончательно превратился в известную борьбу «остроконечников» с «тупоконечниками», язвительно выписанную Джонатаном Свифтом. Советское государство проиграло интеллектуально, провозглашая как великий самостоятельный исторический путь частный (ресурсно ограниченный) случай более общей и приближающейся к своему открытому кризису проектной конструкции.

Однако сделанное нами в ХХ веке заимствование — добровольное и на основе самоопределения, а не под гнетом чужой власти — дает нам исключительный собственный исторический опыт, поняв и отрефлектировав который, мы можем оказаться на переднем крае развития культуры, философии и религии и уж точно свободными от прежних иллюзий английского проекта 300-летней давности.

Сегодняшнее неолиберальное помешательство меньшей части граждан — это весьма поверхностная, последняя и, вероятно, самая краткосрочная фаза нашего философского заимствования, начатого декабристами. Культурно оно уже ни на чем не держится, поскольку его адепты сами в него уже не верят, повторяя лишь «правильные слова», которые нужно говорить в присутствии хозяев.

Расчистить площадку и построить свой дом

Поэтому необходимо действовать. Путь свободен. На нем, конечно, много мусора, но его уборка как раз и есть повседневная политическая свобода.

ПЕРВОЕ. Давайте начнем с простого. Чтобы при взгляде на историю в глазах не двоилось и не троилось, чтобы всем и каждому было ясно, что Россия не вчера родилась и является прямым продолжением СССР, а тот, в свою очередь, продолжением Российской Республики и Российской империи, вернем государственный статус второму триколору (бело-желто-черному) и красному знамени.

Отберем второй триколор наконец-то у так называемых националистов обратно в государственную собственность, где ему и место. Ведь это флаг в том числе модернизации России, под этим флагом отменялось крепостное право.

Отберем красное знамя у так называемых коммунистов обратно в государственную собственность, где ему и место. Ведь это флаг, хоть и пришедший оттуда же, с Запада, но навечно обрусевший весной 45-го и навечно вырванный из преходящего узкоидеологического культурного контекста.

Если не вернуть нашим государственным символам их прямое и законное значение, если позволять и дальше это значение извращать, идти на поводу у такого извращения, ни о какой государственной культурной политике не может быть и речи.

Это не единственное, что необходимо сделать в сфере семиотики. Надо вернуть в культурный обиход всю память о русских героях и русских событиях Первой мировой войны, воздвигнуть памятники и храмы во славу павших. И так далее.

ВТОРОЕ. Нужна радикальная смена концепции преподавания истории как в высшей, так и в средней школе. Нужно отказаться от идеологем Просвещения и схемы Античность — Средние века — Возрождение — Новое Время как базовой, уйти в историческом дискурсе от западоцентризма, анализировать историю России как результат всех сил мирового процесса. Необходимая методологическая критика имеется уже у Шпенглера в «Закате Европы». Правда, у него нет специального раздела о России, лишь некоторые замечания вскользь. Согласно им (и его весьма точным квалификациям русской культуры) взлет России произойдет до 2100 года. Заметим, что Китай на тот же период времени имеет просто план действий.

ТРЕТЬЕ. Нужна программа смены и создания новых культуртехнических сообществ. До тех пор пока «культурка» отдана на откуп интеллигентствующим замкнутым группам семейного типа, рассматривающим ее как поле своего морального самоутверждения, боящимся всякой действительной конкуренции, при каждом удобном случае стремящимся к консенсусу и взаимному захваливанию на фестивалях и конкурсах, ничего у нас не будет. Культура должна быть организована как открытая мастерская, где главным принципом является спор и проблематизация, а не слаженное пение под одну дуду — неважно, либеральную или авторитарную. (Сегодня у нас даже в шоу-бизнесе нет конкуренции, все распределено и согласовано заранее. Поэтому все в основном под фанеру.) Культура и должна взять на себя функцию организации спора в обществе по наиболее принципиальным вопросам. По существу, любой спор должен начинаться в культурном пространстве и только потом переноситься в политическую или иную социальную плоскость. Поскольку именно культура является пространством максимально возможного содержательного обоснования любой (!) позиции. Это вовсе не означает либеральной «расслабухи» и вседозволенности. Поскольку в пространстве культуры речь идет не о точке зрения, мнении и самовыражении, на которые каждый якобы имеет право, а о жесткой необходимости доказывать и обосновывать свои утверждения, в какой бы художественной форме они ни высказывались, и платить за все свои ошибки.

ЧЕТВЕРТОЕ. Культура должна быть содержанием образования. Звучит, может быть, странно или, наоборот, банально, но именно этот принцип построения образовательных систем подвергнут сегодня тотальной атаке. Под маркой замещения культурного содержания полезным знанием производятся многочисленные формальные преобразования учебного процесса, ведущие к исчезновению образования как такового, замене его подготовкой (в лучшем случае) или фиктивно демонстративной деятельностью (в худшем случае). Подготовку может себе позволить и фабрика, а образование (то есть создание человека по образу и подобию божьему) — только империя, цивилизация. Культура именно через образование обеспечивает в первую очередь нашу идентичность, производит гражданина, а не болвана. Культура обеспечивает ту самую цивилизационную дисциплину, когда человек способен и подчиняться, и подчинять, и подчинять себя самому себе, и самому себе подчиняться. Это та самая дисциплина (которая весьма подробно описана Мишелем Фуко), которая позволяет современному государству ослабить прямое властное давление на человека, высвободив его производственный и творческий потенциал. Эту дисциплину культуры мы подрастеряли, забыв, что труд потому должен быть в почете, что он не свободен, а является должным состоянием человека, в котором он отдает (отчуждает) свою сущность в пользу чего-то иного. Забыв, что Родину нужно защищать при всех политических режимах. Что жить нужно не только для себя, но для своих детей, которых поэтому для начала нужно иметь.

ПЯТОЕ. Нужно отдавать себе отчет в том, что культурное производство не может существовать без системной поддержки или общества, или государства — смотря по тому, какая из систем более мощная, — и не сводится к экономике рынка. США — это сверхобщество, которое создало для себя удобное государство-инструмент. Поэтому культурное производство США, прежде всего кино, поддерживается обществом — как капиталом, так и потребителем — не только как потребность в развлечении, но как не менее значимая потребность в гражданском культе, в вере в непогрешимость своего устройства.

Мы прежде всего государство, так исторически сложилось (и лучше нам такими и оставаться, но об этом разговор отдельный), и наши попытки спихнуть на несуществующее «гражданское общество» заботу о культурном производстве через рынок просто смехотворны. Надо прекратить все разговоры о том, что государство неэффективно, что оно должно уйти из сферы культуры (куда еще оно должно уйти?), и заняться предметной проектной работой в этой сфере.

В частности, в кинематограф нужно вкладывать для начала и немедленно не менее одного миллиарда долларов в год, если мы хотим вытеснить голливудский миф своим. Если не хотим, тогда не надо. Разумеется, надо очистить площадку государственной культурной политики от вполне себе семейного предприятия по изготовлению вторичных продуктов как можно более низкого качества (приемщики заворачивают там любой мало-мальски претендующий на качество продукт, чтобы он не портил общую картину, о чем откровенно и прямо сообщают соискателям). Или, если не хотим, не надо разгонять. И так далее и тому подобное.

ШЕСТОЕ. Есть три «великих мертвеца», которые сегодня в основном и олицетворяют собой сферу государственной заботы в области культуры. Это театр и концерты, это библиотеки, это музеи.

Забота о них состоит в поиске денег для материальной поддержки. Нет слов, деньги хорошо бы даже давать, не только искать. Но нужна программа радикального повышения посещаемости всего этого хозяйства, осмысленного интереса к нему со стороны наших детей, уходящих в Сеть. Я не имею в виду, что они должны увидеть это все в Сети, хотя и это нужно. Они прежде всего должны понять, что все это действительно нужно увидеть и услышать. А если это будет понятно, то и интерес к оригиналу всегда будет сильнее интереса к копии.

Тут нужно и движение навстречу со стороны самих деятелей этих мертвых структур. Они почему-то считают себя чуть ли не служителями храма, носителями, как они это сами называют, духовности. Большего заблуждения в природе этих институтов стоит еще поискать. Все-таки храм находится в другом месте. А театр, музей и библиотека имеют совсем другую прикладную привлекательность, гораздо более земную, «посюстороннюю», как сказал бы Маркс. Как это ни странно, здесь должна быть найдена возможность для применения технологий моды. Ведь ходить в театр, музей и библиотеку так же практично, как правильно одеваться.

И, наконец, СЕДЬМОЕ, последнее в тексте статьи, но не в плане первоочередных антикризисных действий. Интернет должен рассматриваться как пространство культуры. А значит, быть полностью авторизованным (свободным от анонимности) в той части, где высказывания и творения участников касаются друг друга и всех других людей. Как и любая культура. Назови свое имя. Скажи, кто ты. И никакой цензуры.

* * *

В качестве заключения. Мы говорим о культурной политике государства, отдавая себе отчет в том, что сегодня оно состоит из одного человека. Но все-таки оно есть, и мы считаем, что все описанное выше (и не только) вполне этому государству по силам.

http://www.odnako.org/magazine/material/show_18243/

Реклама
 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: