RSS

Эпоха по имени Шмидт

Сигурд, сын Отто Шмидта

15 ноября 2012 Наталья Лескова

В научных кругах Сигурда Оттовича называют почетным, но почти забытым словом «просветитель». В жизни он скромен, обладает блестящим чувством юмора и обаянием, под которое просто невозможно не попасть.

ОТЦЫ И ДЕТИ Продолжаем публикации историй судеб детей знаменитых людей. 75 лет назад в СССР была организована экспедиция на первую в мире дрейфующую научную станцию «Северный полюс-1». За это ее руководитель, легендарный исследователь Арктики Отто Шмидт, получил звание Героя Советского Союза. Его судьба была уникальна. А нынешнее поколение студентов очень любит его сына Сигурда, 63 года преподающего в одном вузе.

Сигурд Оттович, я читала, что вы появились на свет под звон колоколов…

Когда мама рожала, стояла Страстная неделя, и во всех церквах звонили колокола. Побежали за акушеркой, но та сказала, что рожают каждый день, а куличи пекут раз в год, и не пошла. Пришла она, когда я уже появился на свет.

Надо сказать, при рождении я был чудовищно уродлив. Когда няня моя, Тата, впервые меня увидела, всплеснула руками: «Боже мой, и для вот этого я шила такие красивые распашонки!»

Но к полутора годам я выглядел уже вполне прилично.

Ваше первое воспоминание?

Мне было года полтора. Летом мы жили в деревне. Сейчас это часть Москвы, район Петровско-Разумовской. Хорошо помню, как я улегся в теплую лужу рядом с хозяйской свиньей, и ощущение блаженства. А потом из дома выбежала Тата, схватила меня за подтяжки, вытащила из лужи и сунула в бочку с холодной водой. Я был ужасно обижен этой несправедливостью: ведь мне было так хорошо!

Другое сильное впечатление – тоже из раннего детства, когда умерла бабушка, и меня, дабы не травмировать, из дома убрали. Кто-то из родных решил прокатить меня на мотоцикле с коляской. Это было потрясением: мы мчались вдоль Москвы-реки, и я видел все на уровне чертополоха, а он был очень высоким, в человеческий рост.

Надо сказать, я был мальчиком довольно болезненным, тщедушным, но амбициозным. Я был всегда освобожден от физкультуры, но ощущал потребность в славе. Первый виток всенародной славы отца пришелся на 1933 год, когда состоялась знаменитая полярная экспедиция челюскинцев, в результате которой за несколько миль до цели пароход «Челюскин» был раздавлен льдами, и более ста человек были вынуждены высадиться прямо на льдины.

Отец был одним из последних, кто покинул пароход. Летчики вывозили людей на континент в течение двух месяцев. Участники этой драматической эпопеи стали героями. Я хорошо помню теплый июньский день, когда отца и других челюскинцев на улице Горького, ныне Тверской, встречала ликующая толпа. Поразило, что почти все были с тюльпанами. Манежная площадь была увешана окороками и колбасами производства Микояновского завода.

В общем, был большой праздник, и я, конечно, позиционировался тогда исключительно как «сын Шмидта» и ничем другим не был интересен. Хорошо помню, что мне было обидно сознавать себя лишь чьим-то сыном, а не отдельной величиной. С тех пор ситуация изменилась не очень сильно. Если заглянуть в энциклопедии и словари и найти статьи обо мне, то вы узнаете, что я историк, профессор, обладатель множества званий и титулов, но при этом – сын «того самого» Отто Юльевича.

А вот если вы поищете статьи об отце, то узнаете, как много сделал Отто Юльевич как математик, геофизик, полярник, общественный деятель, но ни слова о его сыне. Однако, в отличие от детских лет, меня это нисколько не огорчает. Мне приятно, что об отце еще помнят.

Часто ли вас называли «сыном лейтенанта Шмидта»?

Бывало и такое, хотя отец никакого отношения к революционеру Петру Петровичу Шмидту не имел. У него даже не было воинского звания, хотя есть фотографии, на которых он с адмиральскими шевронами. Так что иногда я отшучивался: дескать, мой отец не лейтенант, а адмирал.

Наверняка и отец на вас сильно повлиял.

Именно так. Воздействие «энциклопедизма» отца, широты интересов и многосторонности знаний, несомненно. Он был основателем и первым главным редактором «Большой советской энциклопедии», потом, уже в последние годы жизни, редактировал журнал «Природа», и я видел, как трепетно он относится к этой работе.

Поскольку до тринадцати лет я много болел, пристрастился к чтению «литературы для взрослых» — и не только произведений классиков художественной литературы, но и мемуаров, биографий и особенно энциклопедических справочников. Именно у отца я научился трудолюбию и ответственности..

Героическая слава к вашему отцу пришла на фоне репрессий 30-х годов. Эта тень над ним нависала?

Постоянно. Особенно это было заметно на фоне второго витка славы, который пришелся на времена экспедиции папанинцев. Это был 1937 год. Отец руководил доставкой научного снаряжения для уникальной дрейфующей станции, а затем работами по спасению полярников. В частности, именно он рассчитал направление и скорость дрейфа льдины, в результате чего самолетам удалось обнаружить терпящих бедствие полярников и доставить их на континент. Помню, как вместе с отцом меня пригласили на торжественный прием в Кремль. Там к отцу подходили и жали руку многие из тех, кто вскоре был арестован. Я тогда вел дневник и подробно описывал происходящее со мной за день.

После арестов я решил, что мои записи могут быть опасны для отца и вырезал их из дневника. При этом родители оберегали меня, сохраняли спокойное настроение. Лишь однажды вечером отец выглядел мрачнее обычного, и мама спросила его, что случилось. Он угрюмо ответил: «Мне только что позвонили и сказали не удивляться, что завтра на работу не выйдет ряд моих сотрудников, в том числе, мои замы».

Отец тогда был Директором института Арктики. Кроме того, он возглавлял созданную им кафедру высшей алгебры мехмата МГУ, а в 1932 году был назначен начальником Севморпути. Авторитет отца был так высок, что все понимали: трогать его без личного распоряжения Сталина нельзя.

Тот играл с ним как кошка с мышкой. Он сам его возвысил, в 1937 году дав ему Героя, а затем, буквально через два месяца, его избрали заместителем председателя Верховного Совета. В 1939 году личным указом Сталина отец получил пост вице-президента Академии наук. При этом я точно знаю, что в эти годы на отца собиралось дело. Так, один крупный инженер, мамин родственник, рассказывал, что его вызывали в «органы» с вопросом, не получал ли он от Шмидта задание использовать для ледокола не такой металл, как надо, и это привело к его затоплению.

Как вы думаете, почему вашему отцу удалось избежать ареста? Ведь забирали и самых талантливых, и самых «незаменимых».

Думаю, отец уцелел потому, что Сталин при всей его подозрительности понимал: Шмидт для него не опасен. Отец никогда не участвовал ни в одной оппозиции. Не потому, что боялся – просто ему это было совершенно неинтересно. Он был настоящий ученый, исследователь, организатор науки, но политикой никогда не интересовался. Это его и спасло: ведь к концу 30-х годов из его окружения почти никто не уцелел.

Наверное, изгнание из Академии наук далось ему нелегко?

Нет, наоборот, он был очень доволен, потому что смог, наконец, заняться наукой, создал ряд работ по высшей алгебре, теории групп, которые были оценены достаточно высоко, с головой ушел в преподавание. Именно в эти годы он разработал свою знаменитую космогоническую теорию образования Земли и планет в результате конденсации околосолнечного газово-пылевого облака. Думать на эти темы он начал уже в начале 20-х годов – именно тогда он написал труд о магнитной аномалии и высказывал первые геологические идеи, связанные с происхождением Земли. С его идеями в этой области, как я впоследствии слышал, соглашался Владимир Иванович Вернадский. Это мультидисциплинарная теория, где увязаны многие науки – геология, геофизика, биология, химия, физика…

Интересно, что его первые наброски формул, показывающие движение планет, были сделаны на больших листах блокнота депутата Верховного совета, которым он в то время уже не был.

Наверняка отец пытался вывести вас на путь точных наук, сделать своим преемником.

Нет, он никогда не грузил меня естественнонаучными знаниями. Он видел, что я много читаю, увлекаюсь историей и литературой и подолгу беседовал со мной, проявляя неподдельный интерес к моим тогдашним идеям.

Как вышло, что вы стали историком?

Повлияла мама, известный литературовед, музейный деятель, исследователь творчества Лермонтова Маргарита Голосовкер и, конечно, школьные учителя. Они у меня были чудесные! Разрешали погрузиться в то, что по-настоящему интересно.

При этом на дворе стояли 30-е годы, и наши учителя прекрасно понимали, в какой исторической правде мы участвуем. Школа была привилегированная, в моем классе учились дети многих наркомов и других известных людей, и чуть ли не каждый день становилось известно, что за соседней партой появился очередной сын или дочь врага народа.

В нашей школе трогать этих детей было запрещено. Когда арестовали Бухарина, мы должны были собраться и всем классом его осудить. Его дочь Свету, которая училась в моем классе, на это время вызвали в учительскую – чтобы она при этом не присутствовала.

Другая моя одноклассница Вика Гамарник получила грамоту уже после того, как ее отец, член ЦК, был объявлен врагом народа и застрелился, «запутавшись в антисоветских связях», а ее мать через несколько дней была арестована.

Сейчас я понимаю, как много нам дали учителя…

Они сформировали не только любовь к родной словесности, памятникам истории и культуры, но и уважение к ближним. Можно прочитать много книг, но не научиться самым важным вещам.

Замечателен был и кружок «Газета», где нас фактически учили читать между строк. Мастерство и преданность своему делу школьных учителей привели к тому, что уже в восьмом классе у меня возникло желание стать профессором. Думаю, что это объяснялось не мечтательной самонадеянностью, а тем, что собственно «профессорская» среда, хорошо знакомая с детства, воспринималась как естественная. Убежден: если основные способности, пристрастия и антипатии складываются еще в дошкольные годы и считается общепризнанным, что все мы «вышли из детства», то профессиональные склонности определяются в школьном возрасте.

Когда же сбылась ваша детская мечта?

На сей счет есть забавная история. В 1945–1951 годах я был внештатным преподавателем-консультантом Заочной высшей партийной школы: выезды с лекциями и консультациями в другие города, семинары с московскими группами, отзывы на контрольные работы; причем все это за весь период отечественной истории, — как тогда выражались, от палеолита до Главлита.

Это давало и опыт преподавания, и существенно расширяло исторический кругозор. После первой — и удачной — командировки в Литву я возгордился своим успехом, а особенно тем, что ко мне обращались «профессор». Надо сказать, там подобным образом обращались ко всем преподавателям.

Видимо, следовало сразу же сбить с меня спесь, и через несколько дней после возвращения дома раздался телефонный звонок: нарочито деланным голосом попросили к телефону «профессора Шмидта». На удивленный вопрос: «Кто его просит?», ответом было: «Академик Шмидт». Это был полезнейший урок — слово «профессор» применительно к самому себе я стал употреблять лишь через 25 лет, когда в 1970 году мне присвоили это звание.

Мы привыкли представлять вашего отца человеком сильным, мужественным, с неизменной улыбкой и окладистой бородой. Неужели правда, что он чуть ли не всю сознательную жизнь тяжело болел?

Он рано заболел неизлечимой формой туберкулеза, причем это была такая форма болезни, когда обострения повторялись каждые десять лет. Когда ему было года 22, его впервые положили на полгода в госпиталь, и там у него выросла борода. Так и появилась «фирменная» борода Шмидта.

Через десять лет, уже в советские годы, приступ болезни повторился. Его отправили лечиться в Альпы, и там он овладел мастерством альпиниста. В третий раз обострение болезни совпало с «Челюскиным». Он тогда острил, что попадет в учебники медицины, потому что болезнь тянется очень долго.

В 40-е годы у него открылось кровохарканье. Последовало специальное распоряжение Правительства для выделения дефицитного стрептомицина. С помощью этого препарата, а потом антибиотиков отцу удалось продлить жизнь, но не вылечить. Он умер от туберкулеза в 1956 году. Ему было 65 лет, то есть он болел более 40 лет.

Пишут о Шмидте много, и все сосредотачивают внимание на героической арктической эпопее и на том значении, которое она имела для развития советской науки и всего общества. По моему мнению, главный героизм отца – его многолетняя борьба с болезнью, которая, конечно, снижала качество жизни, однако не помню, чтобы он когда-нибудь жаловался на плохое самочувствие. Самый героический период его жизни — последние 12 лет. Отец был большей частью лежачий больной, но продолжал работать, писать. Он был раздавлен и одинок: к нему даже внуков не пускали, потому что для них это могло быть опасно.

Именно в эти годы, особенно после смерти Сталина, мы очень сблизились. Помню, когда в Москве проходил XX съезд, я принес ему речь Хрущева, и отец был поражен фактом насильственной смерти Орджоникидзе. Для него это было страшным открытием – ведь это произошло в момент подготовки полярной экспедиции, когда он каждый день бывал в Кремле, общался с людьми, которые, вероятно, все знали, но ничего не говорили. Даже шепотом они не делились друг с другом.

Правда ли, что он с вами не жил?

Официально у него была другая семья, жена Вера Федоровна, талантливый врач-психиатр, секретарь фрейдистского общества, и сын Владимир, Волк, как мы его звали, мой старший брат. При этом отношения у родителей были самые близкие. До тех пор, пока отец мог преодолевать нашу лестницу (лифт появился уже после его смерти), он часто приходил в гости, оставался ночевать. Ни я, ни мама дефицита от общения с ним не чувствовали. У меня был еще один брат, младший, родившийся уже после экспедиции челюскинцев от сотрудницы теплохода. При этом не помню каких-то выяснений отношений, скандалов, ревности по этому поводу. Да и что ворошить былое: я пережил не только родителей, но и всех своих братьев.

Известно, что ваш отец был терпим к своим оппонентам. А почему вы так рьяно нападаете на идеи Анатолия Фоменко, изложенные в его «Новой хронологии», которые, кстати, опираются на труды Николая Морозова?

Идеи Фоменко – страшная беда! Дело в том, что к науке они не имеют никакого отношения – ни к исторической, ни, как выясняется, какой-либо другой. При этом у него немало сторонников, и среди них ни одного гуманитария, все – технари, люди, явно не получившие общекультурного образования. Иначе бы им не могло взбрести в голову, что, например, голую Венеру Милосскую могли изваять в оккупированной Греции, когда там были турки. Фоменко — специалист в высшей математике, в топологии, он наделен учеными степенями и высокими званиями, и читатель ему доверяет просто потому, что он академик, а академик врать не будет.

В результате дело порой заходит слишком далеко. Уже есть случаи, когда не слишком грамотные чиновники рекомендовали книги Фоменко для изучения на школьных уроках истории. Пользуясь своими хитрыми подсчетами, Фоменко пришел к выводу, что Средневековье – это Античность, Христос родился в 13 веке, Батый – это русский князь по кличке Батя, он же Тохтамыш, он же Юрий Долгорукий, Москва – это Киев, а Киев – это Москва…

Список подобных фантастических утверждений можно продолжать очень долго. Однако все они сходны тем, что не имеют никаких исторических подтверждений. Это все равно, как если бы я стал утверждать, будто открыл новый математический закон, согласно которому дважды два пять, если умножать по вертикали, и ноль, если по горизонтали. Он не знает золотого правила любого профессионального историка: любое свидетельство о прошлом должно иметь подтверждение – археологические находки, исторические и культурные памятники, летописи и так далее.

Весь же арсенал такого рода находок и исторических памятников свидетельствует об абсурдности построений Фоменко. Фактологически ничего не сходится. Но ему на это совершенно наплевать. Причина популярности Фоменко, увы, достаточно глубока.

Должен с большой грустью констатировать, что бурная деятельность этой компании — это приговор несовершенству нашей школьной системы образования, которая не дает детям всестороннего развития. У нас наибольшее внимание уделяется преподаванию государственно-политической истории, а эта часть истории заметно идеологизирована. А идеологии свойственно меняться. При этом детей продолжают учить по старым учебникам, потому что новых просто нет. А дети интуитивно улавливают фальшь, неточность в трактовке тех или иных событий, как бабушка и внучка по-разному воспринимают те или иные исторические события.

В то время как дважды два всегда четыре, а предметы всегда будут падать на землю, а не улетать от неё. Всё это вызывает естественное недоверие к исторической науки, сомнения в ее достоверности. Я думаю, надо учить истории совсем по другому – уделять большее внимание повседневным вещам, создавать общие представления по каким-то частностям.

Скажем, я вижу деревянный стол или кресло, а потом дерево, из которых она сделана. В итоге я понимаю, что такое деревянное изделие. Именно через эти мелочи, через бытовые особенности можно показать, как меняются история, природа, человек.

Какой выход? Детей надо учить истории на прикладных вещах – показывать предметы быта, горшки, монеты, разрешать все это трогать, возить в экспедиции… Им должно быть интересно. Никакой зубрежки. Суть познания – размышление. Нельзя вызывать ребенка к доске и гонять по историческим датам. Ошибся на пару лет – садись, два. Какая чушь! Они должны почувствовать, что история – это живая, интересная наука, и наше настоящее неразрывно связано с прошлым.

Мог ли я 30 лет назад подумать, что у меня будет мобильный телефон или молния на куртке? А 50 лет назад, что буду смотреть телевизор или летать самолетом? Я по старинке печатаю свои книги на пишущей машинке, а мои ученики просиживают за компьютером и говорят, что могут устроить мне виртуальную экскурсию в Лувр! Потрясающе.

Дети, приходя в музей, должны ощущать живое биение истории, а не только лицезреть пыльные экспонаты. Если бы Фоменко в детстве водили в музеи, он бы своих книжек по «новой хронологии» не написал.

Расскажите, как вы стали студентом МГУ.

Поступил на исторический факультет легко. Произошло это в 1939 году. Даром судьбы оказалось то, что просеминарий в нашей группе вел Михаил Николаевич Тихомиров, ставший вскоре главным моим научным руководителем. Помню, как я впервые выступил на семинарских занятиях с докладом «Идеология самодержавия в произведениях Ивана Грозного». Уже в этот период я выбрал для себя эту эпоху. Думаю, ученый начинается не с первых публикаций в академических изданиях, а с этого мучительного процесса поисков нужных книг, раздумий, освоения языков, — словом, того, что называется творчеством. С тех пор именно такой подход лежит в основе моей самостоятельной научной работы, а затем и обучения студентов. А тематика истории России времени Ивана Грозного стала надолго главной темой исследований, к которой возвращаюсь иногда и поныне.

Вы ведь и сегодня преподаете, пишете книги. О чем?

Круг моей нынешней каждодневной работы — и как исследователя, и как пропагандиста гуманитарных знаний — многообразной проблематики. В последние годы вплотную занимаюсь краеведением и москвоведением, издал уже не одну книгу на эти темы. Никогда не угасал интерес к отдельным творцам культуры — кроме Карамзина, Жуковскому, историкам Тихомирову и Платонову, а с конца прошлого века неизменно к Пушкину и пушкинознанию. Пушкин для меня – великая тайна. Боюсь, так и уйду в мир иной, не поняв этого феномена. Поражаюсь мудрости этого молодого человека – по сути мальчишки. Как он мог проникнуть в тайны целых исторических эпох, для него порой далеких, познать психологию людей, старше его вдвое, как будто кто-то дал ему возможность заглянуть в их души? Это потрясающе! Ощущение, что кто-то водил его пером, показывал жизнь с недоступных обычному зрению сторон…

Подобным даром обладал Владимир Высоцкий. А Лермонтов даже предсказывал – почитайте его стихи. Это дар гения – слово, вроде бы, всем известное, однако совершенно непонятно, что это такое. Думаю, у этих людей соединился потенциал обоих полушарий – того, что несет в себе рациональное начало, и того, что ответственно за музы. Плюс хорошее образование и, опять же, трудолюбие, без которого меркнет любой, даже самый яркий, талант.

Вы председатель Союза краеведов России, руководитель учебно-научного Центра исторического краеведения и москвоведения РГГУ, главный редактор «Московской энциклопедии», академик Российской академии образования… Откуда силы на столь напряженную работу?

Помимо генов – подарка родителей – это, конечно, трудолюбие и востребованность. Мне неинтересен отдых как таковой, и я не представляю, как можно жить, не трудясь. Мне интересно то, чем я занимаюсь, и поэтому хочется еще пожить. Знаете, почему женщины живут дольше нас? Они всегда могут приготовить пирожки, связать кофточку внукам… И все говорят им «спасибо». А нам что делать на старости лет? Благословен тот, кто в преклонном возрасте еще может применить свои силы. Мне повезло. Я не чувствую себя выброшенным на свалку истории, меня не забыли ученики. Они для меня по-настоящему близкие люди, я не одинок. В этом плане я счастливый человек.

Справка

Сигурд Оттович Шмидт родился 15 апреля 1922 года в Москве, окончил исторический факультет МГУ, с 1949 года преподает в Московском историко-архивном институте (ныне РГГУ), одновременно с 1956 года работает в Институте истории АН СССР. С 1992 года — академик Российской академии образования, лауреат премии «Триумф» в номинации «Гуманитарные науки».

http://vmdaily.ru/news/sigurd-sin-otto-shmidta1352931180.html


 

Сигурд Оттович Шмидт отметит свое 90-летие в том самом доме, где он родился в Страстную субботу 1922 года

Дмитрий Шеваров

«Российская газета» — Федеральный выпуск №5752 (79) 11.04.2012

Год русской истории, кроме известных знаменательных дат, украшен юбилеем нашего выдающегося современника, историка Сигурда Оттовича Шмидта.

Его первый печатный научный труд был опубликован в апреле 1941 года. В Историко-архивном институте Шмидт преподает вот уже 63 года! Здесь каждую осень студенческая жизнь для первокурсников начинается с лекции любимейшего и старейшего профессора. «Он лучший в наши дни знаток источников по истории России XVI века», — говорил Дмитрий Сергеевич Лихачев.

Более всего к Сигурду Оттовичу подходит старинное слово просветитель. Созданный Шмидтом в 1949 году студенческий кружок источниковедения вошел в предания как научная школа, воспитавшая несколько поколений ученых.

15 апреля — на Пасху! — Сигурд Оттович Шмидт отметит свое 90-летие в том самом доме, где под звон арбатских храмов он родился в Страстную субботу 1922 года.

Я очень люблю этот невзрачный дом, задвинутый в Кривоарбатский переулок, как старый шкаф. Люблю подниматься по лестнице, трогая темное дерево перил. На лифт смотрю с опаской. Однажды я застрял в нем вместе с Сигурдом Оттовичем. Я тогда так переживал за профессора, который опаздывал на лекцию, что счел своим долгом колотить в двери лифта и кричать.

— Ну что вы бьетесь, — ласково сказал Шмидт и нажал кнопку.

— Кто застрял? — откликнулась диспетчер.

— Профессор Шмидт. У меня, знаете ли, через полчаса лекция начинается.

— Ждите. Может, механики еще не ушли домой.

Тишина. Сигурд Оттович спрашивает меня: «Какое сегодня число?»

— Двадцать шестое.

— Ничего плохого двадцать шестого случиться не может.

— Почему?

— Двадцать шестого я защитил докторскую. И вообще в этот день у меня было много хорошего.

— А если бы сегодня было тринадцатое?

— Тоже ничего страшного. Правда, тринадцатого, в феврале, затонул «Челюскин».

— Ну, вот видите…

— Так тринадцатого апреля челюскинцев спасли!

Потом пришли механики и спасли нас. И Сигурд Оттович успел на лекцию. За окнами аудитории по синим лужам плыла к Кремлю древняя улица Никольская. После лекции мы зашли в булочную, купили хлеба и дворами пошли к Арбату. Я вспомнил, что когда-то мальчишки в эту пору играли в челюскинцев.

— Вам в детстве, наверное, все приятели завидовали, — говорю Сигурду Оттовичу.

— Я этого не чувствовал. Отец имел мировую славу, но мы жили в дрожании за него. Казалось, если газеты не пишут о папе три-четыре дня, то что-то случилось. Ведь два папиных заместителя по экспедиции были арестованы как враги народа…

В пятнадцать лет он начал вести дневник, но скоро бросил. Герои дневника — друзья отца, знакомые матери, соседи, родители одноклассников — исчезали один за другим.

Отто Юльевич несколько раз брал сына с собой на кремлевские приемы. «Сталин проходил мимо нас на расстоянии вытянутой руки…» Много лет спустя Сигурд Шмидт станет одним из крупнейших специалистов по истокам деспотизма — эпохе Ивана Грозного.

«Арбатство, растворенное в крови…»

Когда вы решили стать историком?

Сигурд Оттович Шмидт: В восьмом классе у меня возникло желание стать… профессором. Не потому, что был так мечтателен и самонадеян, а просто я рос в профессорской среде и другой не представлял. Я выбрал профессию, близкую к маминой и далекую от того, чем занимался папа, чтобы никто не мог сказать, что я пользуюсь его заслугами.

А школьные уроки истории — они не отбивали любовь к этому предмету?

Сигурд Оттович Шмидт: У нас были хорошие учителя. Я ведь учился в прежних гимназиях: в бывшей женской Хвостовской и в бывшей Флеровской у Никитских ворот — тогда уже знаменитой 10-й (позже110-й) школе имени Ф. Нансена. Первый по существу научный доклад я сделал 26 декабря 1939 года, учась на первом курсе МГУ.

Тягу к истории, очевидно, воспитывал и сам район, где вы родились, — Арбат. Каким он тогда был? Я говорю не об исторической застройке — понятно, что ее почти не осталось, — а об атмосфере…

Сигурд Оттович Шмидт: В сегодняшнем Арбате мне более всего не хватает детских голосов. Я помню время, когда в нашем шестиэтажном доме жили десятка три ребят, а то и больше. Сейчас осталось пять детей на весь дом. Улицы и дворы без детей крайне тягостно видеть. Арбат ведь никогда не был красивой улицей, но отличался особым уютом. Во дворах летом висели гамаки. Среди сарайчиков, кустов сирени и черемухи мы играли в прятки — было где прятаться. Это долго сохранялось — до 1960-х годов, и когда я стал выезжать за рубеж, то не видел ничего подобного в других столицах мира. Даже в Париже.

А какое место на земле вам кажется самым прекрасным?

Сигурд Оттович Шмидт: С высоты своего возраста я вижу, что никакие зарубежные впечатления не могут затмить того, что дарит нам родина. В 1961 году я впервые приехал в Вологду, а оттуда в Ферапонтово, чтобы увидеть фрески Дионисия. Тогда никакого музея там не было. Храм был заперт. Пошел, нашел сторожиху. Она говорит: я вам отопру, но мне надо уйти в сельсовет, поэтому я запру вас на полтора часа. И это были одни из самых счастливых минут в моей жизни. Стояло начало сентября, за стенами храма моросил теплый мелкий дождь. И вот вдруг в окна справа брызнуло солнце, фрески вспыхнули искрящимися красками…

Благодаря вашим хлопотам на Старый Арбат недавно вернулись книжные развалы, и я вот только что откопал там книжку, которую давно искал. А что бы вам еще хотелось вернуть на Арбат?

Сигурд Оттович Шмидт: Моя мечта — восстановить храм Николы Явленного с дивной колокольней, которая была символом Арбата и запечатлена во многих художественных произведениях. Арбат даже называли улицей святого Николая. Это сразу восстановит облик Арбата и будет диктовать порядочный стиль поведения.

Незабвенный 1812 год

Многие, кто пережил 1812 год, вспоминали, что чувствовали движение истории не умозрительно, а просто физически. И, наверное, не случайно именно в эту пору Карамзин пишет «Историю государства Российского».

Сигурд Оттович Шмидт: Николай Михайлович написал большую часть своей «Истории…» до войны. Он обладал огромной исторической интуицией, редкой прозорливостью. Удивительно, как он, не прошедший специальной научной подготовки и не знавший исторических источников, обнаруженных позднее, высказывал точные предположения. Вот у Ключевского это уже было гораздо реже. Надо представить, в какой обстановке писал Карамзин свою «Историю…». Что знала Россия сама о себе, если первый министр народного просвещения граф Петр Васильевич Завадовский за несколько лет до 1812 года заявил, что вся история России до Петра может уместиться на одну страницу.

Весьма современный подход к истории.

Сигурд Оттович Шмидт: К чести тогдашнего общества надо сказать: люди жаждали знать свою историю. После Отечественной войны все уже с нетерпением ждали «Историю…» Карамзина.

Все знали, что он ее пишет?

Сигурд Оттович Шмидт: Конечно, образованное общество было наслышано об этом. Карамзин был самым знаменитым, но замолчавшим писателем той поры. Ожидания были огромные. Выход в феврале 1818 года первых восьми томов стал событием года, как сейчас бы, наверное, сказали. За двадцать пять дней был распродан весь тираж.

Глядя на тома «Истории…» Карамзина нам кажется, что он был долгожителем.

Сигурд Оттович Шмидт: А Николай Михайлович прожил всего шестьдесят лет!

И о войне 1812-го года Карамзин не успел написать?

Сигурд Оттович Шмидт: Ему предлагали написать историю Отечественной войны по горячим следам, но он понимал…

…что нужна дистанция во времени?

Сигурд Оттович Шмидт: И это тоже, но главное: Карамзин понимал, что о войне 1812 года найдется кому написать, а ему надо закончить свой труд. Он как раз приступал в это время к Ивану Грозному, а отношение его к Грозному — это самое главное для понимания мировоззрения Карамзина.

Его можно назвать либеральным консерватором или консервативным либералом. Он приехал во Францию времени Великой французской революции, полный ожиданий, а увидел близящийся террор. Николай Михайлович был убежденным сторонником монархии, но считал, что власть главы государства должна быть ограничена законом.

Плененные утопией

К ограничению монархии законом стремились многие декабристы…

Сигурд Оттович Шмидт: Да, и тут опять надо вспомнить 1812 год. Он совершил переворот в сознании верхушки общества. Офицеры, побывав за границей, увидели, как вполне прилично и относительно свободно устроена там жизнь низших сословий. Старшие декабристы сформировались именно тогда. У нас сейчас приняты дешевые обличения в адрес декабристов…

Их порой называют «большевиками девятнадцатого века».

Сигурд Оттович Шмидт: Это абсолютно неверно. Большевики скорее продолжатели народовольцев и потомки утопистов предшествовавших времен. А если что и сближает дореволюционных большевиков с декабристами, так это то обстоятельство, что среди них много выходцев из обеспеченных семей. Они вполне могли сделать карьеру и при царе. Это были люди, глубоко плененные утопизмом. И мечтали они не о своем благополучии, а о мировой революции.

Но если бы большевики только мечтали! Если бы не считали, что цель оправдывает средства.

Сигурд Оттович Шмидт: А так не все считали. Примитивного единомыслия среди старых большевиков не было. Я размышлял об этом в одной из недавних своих книг, которая называется «Соображения и воспоминания сына-историка» — в ней биография моего отца Отто Юльевича Шмидта и мои этюды о нем и его эпохе. Я в детстве и юности невольно был свидетелем разговоров большевиков с дореволюционным стажем. Так вот, к примеру, о Зиновьеве, который, если мягко сказать, распущенно и отвратительно вел себя в Петрограде, — о нем я не слышал от них ни одного доброго слова. А Землячка! Я видел ее несколько раз. Рядом с ней было неприятно находиться. Было ощущение исходящего от нее зла. Это фанатики. Или люди больные психически.

А Ленин разве не фанатик?

Сигурд Оттович Шмидт: Это все-таки другое. Ленин — куда более сложная фигура.

Мне тяжело видеть, когда историки подделываются под тусовочные взгляды. Тусовочные взгляды меняются. Я помню, что писали до 1991 года те, кто сегодня пишет о «засланных» большевиках. Я даже помню то, что некоторые писали до 1953 года.

Но людям свойственно меняться, дорастать до того, чего они раньше не понимали.

Сигурд Оттович Шмидт: Конъюнктурность и плоды мучительной внутренней работы очень трудно спутать.

А какие события, пережитые вами, поменяли ваш взгляд на историю?

Сигурд Оттович Шмидт: ХХ съезд. Он позволил мне раскрыться как ученому и быть свободным. Мне был 31 год, когда умер Сталин. Будучи сыном очень известного человека, я с четырнадцати лет жил в страхе за отца, с которым в любой момент могло случиться то же, что с моим дядей по матери, что произошло с мужем папиной сестры, и со многими нашими знакомыми. В нашем классе почти у всех ребят кто-то был арестован, сослан или расстрелян. Я очень дружил со своими одноклассниками, а потом и однокурсниками. По молодости мы были очень открыты и откровенны. Когда оставались втроем или вдвоем, то разговоры шли и на общественные темы. И мое счастье, что среди моих товарищей не было доносчиков.

Нет, не случайно я взялся за эпоху Ивана Грозного. Это, несомненно, были аллюзии на современность. Я ведь писал о тех людях, которые стали жертвами Грозного. Я хотел разобраться, как это могло случиться.

Нашествие забвения

Вяземский писал: «Карамзин — наш Кутузов двенадцатого года: он спас Россию от нашествия забвения…» У вас нет чувства, что мы переживаем сегодня именно такое нашествие?

Сигурд Оттович Шмидт: Большая беда в том, что в школе последовательно уменьшается число воспитывающих предметов. Причина мне понятна: люди стали очень практичны, им кажется, что ни литература, ни история не имеют практического применения. Мол, какая разница: Иван Грозный убил сына или сын убил Ивана Грозного, это же было в незапамятные времена. Кроме того, злую шутку играет с нами Интернет. Благодаря ему пласт современности так непомерно разросся и раздулся, что память о прошлом вытесняется куда-то на задворки сознания.

Получается, что наша жизнь развивается лишь по горизонтали, а вертикаль — движение вглубь и порыв к небу — вовсе исчезает.

Сигурд Оттович Шмидт: Да, люди замкнуты на гонке за насущным, и просто не успевают рассказать внукам о своих предках, да и о себе самих. А ведь только история рода может раздвинуть тесные рамки нашей жизни.

А какое событие в нашей истории мы до сих пор недооцениваем?

Сигурд Оттович Шмидт: Если говорить о ХХ веке, то это Великая Отечественная война.

?!

Сигурд Оттович Шмидт: Да, это надо признать: мы недооцениваем и недопонимаем подвиг людей сорок первого года. То был порыв, который вам трудно представить. Ничего подобного я больше никогда не видел и не увижу. Причем этот массовый подвиг самопожертвования происходил после страшного, ничем не оправданного периода террора. Помните, у Булата Окуджавы — «наши мальчики головы подняли…»? Люди в начале войны именно подняли головы. Я помню, что в нашей интеллигентской школе почти все ребята имели родственников- «врагов народа», но как они стремились попасть на фронт!

А если перенестись на сто лет вперед, то какие события, пережитые нами в недавние годы, войдут в будущие учебники?

Сигурд Оттович Шмидт: А вы как думаете?

Если это будет некий «краткий курс», то мы уместимся в одной строчке: «Эти люди жили в эпоху расцвета и разрушения Советского Союза». Только этим, мне кажется, мы и будем интересны потомкам. Но это не так и мало…

Сигурд Оттович Шмидт: Пушкин писал, что «образующееся просвещение» Европы «было спасено растерзанной и издыхающей Россией». События ХХ века стали продолжением этого по сути жертвенного пути России. Мы проверили утопию на себе, понеся огромные жертвы. И этим, конечно, вошли в глобальную историю.

Нравственная история в безнравственном мире

Та вдохновенная русская историография, у истоков которой стоял Карамзин, — она продолжается? Или этой традиции уже нет?

Сигурд Оттович Шмидт: Тут надо вспомнить, в чем же состоит эта традиция. По крайней мере с тринадцатого века наша история стала расходиться с европейской.

Это было связано с разделением христианства на западное и восточное.

Сигурд Оттович Шмидт: По существу — да. И тут важно, что Карамзин, понимая, что задача исторической науки — формировать общественное сознание, старался подчеркнуть европеизм российской истории.

Он не был сторонником того, что потом назовут евразийством?

Сигурд Оттович Шмидт: Нет, конечно. Мы оказались преемниками долее всего сохранившейся имперской системы Византии, существовавшей до середины пятнадцатого века. В Риме это все прекратилось раньше. Конечно, немецкие государи называли себя императорами, но это разговоры. Империя Карла Первого или немецкая австрийская Габсбургская монархия — это были сравнительно небольшие государства. У нас же размеры страны сами по себе — имперские, вдобавок примешалась восточная система управления. Пришедшая из Византии сакральность первого лица очень помогла удержанию таких пространств под единым руководством, но мы стали чудовищно зависимы от характера и способностей одного человека. Иван Грозный, не умея и не желая сдерживать своих страстей, загубил все, что построил. Даровитейший и дальновидный Петр Великий совершенно деспотическим и безнравственным способом насаждал европейские реформы. Сталин, приход которого оказался тем внезапнее, что все ждали демократии…

Но, быть может, именно поэтому вопрос о том, нравственна власть или безнравственна, — это для нас вопрос жизни и смерти. Русская литература стала великой именно потому, что в ней наибольшее внимание уделялось нравственным и моральным вопросам, а не занимательности. Так и «История государства Российского» — это, прежде всего, история нравственная. Карамзин давал нравственные оценки историческим деятелям и потому-то был так важен для своих современников.

Но сейчас я, как читатель исторической литературы, вижу, что карамзинская линия уступила место безоценочному изложению хода событий. О своей стране историки пишут примерно так же, как они писали бы о любой другой. В таком же духе составляются учебники — «ничего личного». Нам внушается, что нравственный подход — идеологичен, не современен. Вас это не тревожит?

Сигурд Оттович Шмидт: Тревожит. По моему убеждению, нравственный подход лежит в основе рождения истории как таковой. Я руковожу уже много лет конкурсом исторических научных работ школьников старших классов, который организует «Мемориал», и вижу, что ребята мыслят смелее, свободнее взрослых.

Получается, что это подростки сегодня пишут нравственную историю.

Сигурд Оттович Шмидт: Да, они пытаются это делать. Но что огорчает: немногие из авторов этих талантливых работ поступают на исторические факультеты. Родители советуют им выбрать что-то более прибыльное. Они знают, что труд ученых, особенно в гуманитарной сфере, у нас не ценится.

Я вижу, в каком неуважительном, по существу унизительном положении находятся научные работники, особенно гуманитарии. Насколько их оклад меньше заработка гастарбайтеров или охранников. И, тем не менее, вижу хороших людей, которые готовы отдавать силы именно такой работе. Для них ощущение работы по призванию является высоким внутренним долгом. Каждодневные встречи с такими молодыми людьми меня очень радуют. Ведь я потерял уже всех своих близких сверстников, и мне стали по-настоящему близки те, кто намного моложе меня. Я благодарен им за то, что вызываю у них не только почтение, но и искренний интерес.

«Когда человека ждут…»

Значит, вы все-таки оптимист: интерес к истории в России не погаснет?

Сигурд Оттович Шмидт: Я оптимист, потому что знать свою историю — это человеческая потребность. Человек не может не интересоваться своими корнями. Ему нужна связь с родными, с предками, ощущение связи с родной местностью, ему необходимо определить свое место в ряду событий и явлений…

Я вот уже лет двадцать живу в двух мирах — с теми, кто ушли, но остаются во мне, и с теми, кто меня окружает. Это обнаруживается совершенно ощутимо. После того как скончалась моя няня, с которой я жил шестьдесят семь лет, мне стали сниться сны. В них — мертвые и живые вместе. Пока няня была жива, пока живы были родители — они у меня были сами по себе. А теперь все вместе.

Все живы…

Сигурд Оттович Шмидт: Да-да, все живые. И я чувствую, как бы они укорили меня, если я что-то делаю не так, как это полагалось бы при них.

И это совсем не тягостное чувство?

Сигурд Оттович Шмидт: Скорее гармоническое.

Я заметил, что почти во всех недавних интервью вас стали спрашивать о рецептах долголетия.

Сигурд Оттович Шмидт: Что ж, эти вопросы — дань моим летам… Вероятно, это объясняется несколькими обстоятельствами. И унаследованным от родителей. И тем, что я трудолюбив. Не то, что умею трудиться — я люблю трудиться. И, когда не работаю за письменным столом или не читаю специальную литературу, а занимаюсь чем-то другим, то все равно думаю о своей работе. Я всю жизнь занимался тем, что мне интересно. Сохраняю и по сей день потребность и способность учиться у других. Любознательность не уменьшилась, сохраняются элементы прежнего задора. Видимо, существенно то, что никому не завидовал, не видел трагедии в карьерных неудачах. Ведь не все было гладко — к примеру, в «большую» Академию меня не выбрали.

Что же вас утешало и спасало?

Сигурд Оттович Шмидт: Я по натуре человек общественный, всегда был занят преподаванием. Самым интересным для меня было общение в студенческом научном кружке, где я очень многое получал от молодых талантливых людей. И я чувствовал там востребованность, а это очень важно: когда человека ждут. Пятьдесят лет, до середины двухтысячного года, мы собирались вместе, и это было счастьем.

Способность работать, конечно, утрачивается. Раньше мог легко заниматься многими темами. Теперь должен сосредоточиться. Утрачен темп работы. Но спасибо и за то, что успеваю. Я даже планы строю.

А выходные у вас бывают?

Сигурд Оттович Шмидт: Никогда не было. И хобби у меня нет. У меня бездарные руки. Я как-то негармонически развит. Вот могу печатать на пишущей машинке и все.

Досье «РГ»

Сигурд Оттович Шмидт. Родился 15 апреля 1922 г. Окончил исторический факультет МГУ в 1944 г. С 1949 г. преподает в Москвовском историко-архивном институте (ныне Российский государственный гуманитарный университет).

Патриарх отечественной исторической науки. Советник РАН. Академик РАО. Почетный председатель Археографической комиссии РАН. Главный редактор «Московской энциклопедии». Заслуженный профессор РГГУ, заведующий кафедрой москвоведения Историко-архивного института. Сын легендарного полярного исследователя, Героя Советского Союза, академика О.Ю. Шмидта.

http://www.rg.ru/2012/04/11/shmidt.html

 

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s

 
%d такие блоггеры, как: